Майкл Флинн – Эйфельхайм: город-призрак (страница 81)
Том кивнул, решив, что такой жест вызовет правильную реакцию. Он сидел за рабочим столом, читая копию манориальных отчетов Оберхохвальда, которую я отправил ему из Фрайбурга. В них недоставало многих страниц, и они обрывались за несколько лет до того самого момента; но, кто знает, где может таиться золото?
— Это пока все предварительно, конечно, — продолжила она. — ЦЕРН не может вернуться во времени достаточно далеко.
Он хотел кивнуть и на это тоже, но фраза явно требовала большей реакции.
— То есть?
— По-настоящему большие ускорители воссоздают условия, которые существовали через несколько секунд после Большого взрыва. Мы можем засунуть нос в шар и увидеть мир, в котором секунды были длиннее, а километры короче.
— И это поможет в?..
— Хронотация. Мне нужно подтвердить ее существование. А я не могу, пока мыслю настоящим, где все силы заморожены. Понимаешь, пятая сила опрокидывает парадигму. Силы классифицировались по двум осям: сильные — слабые и большого радиуса действия — малого радиуса действия. План казался настолько четким, все считали, что их может существовать только четыре.
— Эй, похоже на четыре элемента по Аристотелю, о которых мне рассказывала Джуди. У него друг другу противостояли теплое — холодное и влажное — сухое. Соединение теплого и сухого давало огонь…
В квартире жили только двое. Как Джуди удалось сюда протиснуться?
— Сейчас не Средние века, — огрызнулась Шерон. — А мы — не пленники суеверий!
— Чего? — переспросил Том, не понимая столь бурной реакции.
Шерон поставила портфель на рабочий стол, открыла его, замерев на мгновение, с отсутствующим видом уставившись на бумаги внутри. Спустя какое-то время клиолог спросил:
— Ну и какая сила, гм, самая сильная и имеет большой радиус действия?
Она взяла блокнот, обернулась с рассеянным видом и ответила:
— Электромагнетизм. А слабая с большим радиусом — гравитация.
— Может, я толстею, но по мне гравитацию трудно назвать хиленькой.
— Да, но тебе нужна целая планета, чтобы почувствовать ее, верно?
Том засмеялся:
— Хорошо. Гол в мои ворота.
— Малым радиусом характеризуются сильные и слабые ядерные взаимодействия.
— Подожди, — сказал Том. — Я сам догадаюсь, какая из них сильная.
Шерон швырнула блокнот на стол. Она ничего не сказала, но ее молчание прозвучало громче сердитых слов.
— Хорошо-хорошо. Так как хронотация входит в эту схему? — спросил ее Том.
— Она заново определяет границы. Большой и малый радиусы применимы только для трех пространственных координат. Остальные силы могут распространяться по скрытым измерениям. Понимаешь, силы искривляют пространство. Эйнштейн доказал, что гравитация — это искривление, вызванное существованием материи. Я имею в виду, Земля вращается вокруг Солнца, верно?
Том последнее время не вылезал из средневековых документов, и этот вопрос показался ему странно противоречащим фактам. Земля находилась в центре, а Солнце вращалось на четвертом небе. Отсутствие заметного смещения неподвижных звезд развенчало гелиоцентризм столетия назад. Но теперь он знал, как избегать «всезнайских» ответов, и если бы чаще помнил об этом, то его жизнь стала бы намного легче.
— Правильно…
— Так
Том был не дурак. Он знал, когда его кормили с ложечки ответами, потому воззрился на настольную лампу, пытаясь представить, что это в действительности искривление пространства.
— Но чтобы это заработало, Калуце и Кляйну пришлось добавить Вселенной несколько дополнительных измерений. Затем мы открыли ядерные силы и попытались создать модели деформации для них. Когда дым наконец рассеялся, у нас на руках оказалось одиннадцать измерений.
У Тома отвисла челюсть.
— Эти измерения не более воображаемые, чем «силовые поля» Ньютона. Их не с потолка взяли. Определенные законы симметрии…
Том поднял руки:
— Хорошо-хорошо. Я сдаюсь.
Он вовсе не собирался сдаваться, и Шерон знала это.
— А давай без снисходительности! Это физика. Это
Она допустила серьезную ошибку, и дело было даже не в фактах. То, что случилось с людьми, может быть намного важней, чем происходящее с физическими теориями. Но эти слова оказались дурными и с частной точки зрения. Шерон породила искривление в личном пространстве, и сила эта отталкивала.
Том поднялся:
— Мне надо сходить в библиотеку. У меня встреча с Джуди.
— Еще немного Эйфельхайма? — спросила Шерон, не поворачивая головы. Но смысл вопроса коренился не в этих трех словах. Английский и впрямь тоновый язык — если вы различаете интонации.
Шерон не ответила. Он вытащил распечатки и запихал их в сумку, в которой носил ноутбук. Джуди казалась хорошенькой, особенно при нынешней моде на здоровых, активных и инициативных женщин. Не потому ли Том нашел ее привлекательной? Почему так допытывался про Эрнандо?
— Ты мне действительно нравишься.
Том перекинул сумку через плечо:
— Хорошо бы, ты говорила мне об этом время от времени.
— Это непреложный факт, как гравитация. О нем не нужно постоянно напоминать.
Он серьезно посмотрел на нее:
— Напротив. Особенно когда стоишь у обрыва.
Она посмотрела в сторону, возможно ожидая увидеть пропасть. Том подождал какое-то время, но так ничего и не услышал в ответ и пошел к двери. Уже на выходе бросил взгляд назад, но Шерон даже не пошевелилась.
Она должна была поделиться с кем-то и рассказала все Эрнандо.
— Попробую сформулировать, — сказал инженер-ядерщик: — У вас есть модель искривления для силы времени.
— До сегодняшнего дня, — догадался он.
— Верно. Меня словно озарило. Видишь ли, субатомный зоопарк организовали согласно теории кварков в 1990 году. Выяснилось, что все эти частицы оказались производными от трех семейств трех частиц. Ну, я выстроила свои двенадцать измерений схожим образом, три группы по три: Пространство, Время и что-то еще, чему я не дала обозначения.
— В сумме получается девять, — заметил он, не став говорить, что, вероятно, знал субатомный зоопарк лучше, чем она.
— Плюс три метаизмерения, которые соединяют три триплета на более высоком уровне, — Шерон машинально рисовала, пока рассказывала. Треугольник с меньшими по размеру треугольниками в каждом углу. Конечно, все это было условно.
— Я называю это поливерсум. Наша Вселенная — подсистема, данная людям в ощущениях. Искривление поливерсума может различным образом пересекать ее, в зависимости от ориентации. Как и в случае со слепыми и слоном, мы думаем, будто видим действие разных сил, а они всего лишь разные «поперечные сечения» одного и того же искривления.
— Гм. Мы не можем видеть эти «скрытые измерения», верно?
— Верно. Дополнительные измерения сосредоточены внутри шара. Первоначальный моноблок был слегка асимметричен. Когда он расширился в процессе Большого взрыва, некоторые из его измерений свернулись. Они по-прежнему с нами: внутри кварков, внутри тебя, меня и всего остального.
— А может, — спросил Эрнандо, — существует простое объяснение того, что мы их не видим? Может, их просто нет.
Шерон попыталась исправить отношения за обедом. Она подождала, пока Том не вернулся из библиотеки — он, похоже, планировал прочесть там все, — и объявила, что угостит его гуляшом и омлетом с мясным фаршем в кафе «Бельварос». Том уже съел большой сандвич с мясом, сыром и помидорами, сидя в «Скворечнике» вместе с Джуди, но понимал, что иногда несколько лишних калорий предпочтительнее отказа от позднего ужина, и согласился, даже сумев изобразить воодушевление.
Шерон даже позволила ему потрещать о давным-давно умерших людях в городах-призраках. Суть рассказов сводилась к тому, что где-то в Черном лесу в конце XIV века небольшим орденом братьев «св. Иоганна Оберхохвальдского» для жертв чумы был учрежден госпиталь имени св. Лаврентия. Какое это имело отношение ко всему остальному, Шерон не узнала. Том начал показывать ей эмблему ордена, но явное безразличие остановило его. Вместо этого он спросил Шерон о работе.
Пришло время ее выхода:
— Что не так в последовательности чисел 19, 14 и 2?