Майкл Флинн – Эйфельхайм: город-призрак (страница 78)

Дитрих медленно вздохнул, не отрывая взгляда от рук, затем перевел его на Манфреда:

— Нам завещано проявлять милосердие к больному.

Тихий вздох пробежал вокруг стола. Кто-то потупил глаза, устыдившись, остальные бросали на него свирепые взгляды. Манфред стукнул костяшками по столу:

— Это не проявление немилосердия, ибо мы ничем не сможем им помочь. Ничем! Мы всего лишь позволим чуме проникнуть сюда.

Это заявление вызвало громкое одобрение со стороны всех присутствующих, за исключением Дитриха и Ойгена.

— Ходят слухи, — добавил Манфред, — что мы дали пристанище демонам. Очень хорошо. Пусть знают. Пусть крэнки летают, где им вздумается. Пусть их увидят в монастырях Св. Блеза и Св. Петра, во Фрайбурге и в Оберрайде. Если народ будет бояться прийти сюда, нам, возможно, удастся не подпустить… смерть.

В тот же вечер Дитрих организовал покаянную процессию на завтра, чтобы вознести молитвы о заступничестве святой Деве Марии и святой Екатерине Александрийской. Процессия пойдет босиком, в лохмотьях, кающиеся грешники посыплют головы пеплом. Циммерман возьмет большой крест с алтаря, а Клаус понесет распятие на спине.

— Немного запоздало, пастор! — пожаловался Эверард, когда ему об этом рассказали. — Вас послали сообщить нам Господню волю! Почему вы раньше не предупредили нас о Его гневе?

— Это конец мира, — спокойно произнес Иоахим, возможно, даже с удовлетворением. — Конец среднего века. Но новый грядет! Петр сходит, Иоанн заступает! Кто будет достоин жить в эти времена?

Правда, эсхатология монаха, скорее всего, стоила столько же, сколько жалобы Эверарда, шутки Клауса или суровость Манфреда.

Покончив с приготовлениями, Дитрих преклонил колени в молитве. Не забывай, о Господи, о завете Твоем и накажи ангелу карающему: удержи свою руку, и не предай опустошению землю, и да не оставь ее без единой живой души. Когда священник поднял глаза, то увидел странный железный крест Лоренца и вспомнил о кузнеце. Странный и кроткий человек, в котором Господь смешал разом силу и мягкость; человек, который умер, пытаясь спасти безобразного чужестранца от невидимой угрозы. В чем заключался здесь Промысел Божий? И в чем состоял замысел Господа, когда он заставил несдержанного и сердитого крэнка принять имя Лоренца — и вместе с ним вобрать столько кротости, сколько могла принять природа пришельца?

Поднявшись с аналоя, Дитрих увидел сидящего позади него на корточках Ганса. Натянув упряжь на голову, он пожурил гостя:

— Ты должен хоть как-то давать знать о себе, когда входишь, друг кузнечик, или у меня однажды случится разрыв сердца от неожиданности.

Мягкие губы создания чуть разошлись в мимолетной улыбке.

— Для нас шум — признак бестактности. В атомах нашей плоти записано не издавать звуков, и те, кому это удается лучше всего, вызывают восхищение и считаются самыми привлекательными. Когда наши предки были животными без разума и речи, их преследовали ужасные летающие создания. И потому в языческую эпоху мы поклонялись пикирующим, вселяющим ужас богам. Смерть была освобождением от страха и единственной наградой.

— «Не бойся». Наш Господь говорил это чаще всего остального.

Ганс щелкнул уголками губ:

— У вас действительно суждение в голове, что завтрашняя процессия остановит чуму и преградит путь «маленьким жизням» в горные леса?

— Если формулировать так, как ты сказал, то нет. С тем же успехом можно молитвой пытаться остановить несущуюся галопом лошадь. Но мы молимся не за этим. Господь — не дешевый фокусник, чтобы играть за пфенниг.

— Зачем тогда?

— Затем, чтобы направить помыслы к самому важному. Все люди умирают в свой черед, как и крэнки. Но значение имеет то, как встретишь смерть, ибо получаем загробную жизнь по заслугам нашим.

— Когда ваш народ выражает покорность, то преклоняет колени перед герром. У нас же принято садиться вот так, как сейчас видишь.

Дитрих согласился с этим и, помолчав, спросил:

— А зачем ты молился?

— Поблагодарить. Я должен умереть, но, по крайней мере, жил. Мои спутники погибли, но я знал их. Если мир жесток, то я хотя бы испытал его доброту. Я должен был оказаться на другом конце неба, чтобы вкусить ее, но, как ты говоришь, мир полон чудес.

— Значит, у вашего народа нет надежды?

— Только одно лишает всех шансов на смерть — сама смерть. Послушай меня, Дитрих, я расскажу тебе о суждении, которое познал мой народ. Тело может укрепиться с помощью упражнения духа. Понимаешь? Можно приветствовать смерть и поэтому найти ее.

Другой может желать выжить, и в одной только воле подчас таится разница судеб. Если молитвы и процессии питают вашу еnergіа, вы сможете лучше сопротивляться проникновению «маленьких жизней» в тело. Я же нашел ответ своим молитвам.

— И каков он?

Ганс не стал отвечать. Он скакнул к ложу умирающего Скребуна и прикрепил к стене перед глазами философа яркую красочную картинку с пейзажем луга, которую Дитрих впервые заметил на «демонстрационной доске» Скребуна. Затем Ганс сел на корточки и замолчал, заговорив только спустя несколько минут:

— У каждого крэнка есть суждение в голове, что он должен вновь увидеть гнездо, где родился. Вы называете это Heimat. Куда бы он ни держал путь через мир-внутри-мира, какие бы диковинки ни находил в далеких краях, для него существует только один дом. — Ганс резко встал: — Наш корабль отплывет через неделю-другую. Не больше. — Не прибавив ни единого слова, он покинул пасторат.

После покаянной процессии всю неделю в Оберхохвальде царила странная и любопытная атмосфера. Люди часто смеялись и веселились, а друг другу говорили, что Мюнхен и Фрайбург слишком далеко, и все случившееся никак не затронет горные леса. Народ забросил бороны ради состязаний в поле. Фолькмар Бауэр дал Никелу Лангерману мясной пирог, а его жена стала присматривать за маленьким Петером, заболевшим ящуром, от которого уже умерла его мать. Якоб Беккер обошел деревню и оставил по караваю хлеба на пороге каждого дома и по два перед каждой хижиной, а после навестил могилу сына.

Грегор с сыновьями привели Терезию Греш на мессу по случаю пятой седмицы сошествия Святого Духа. Эту литургию посетило больше прихожан, чем обычно, и Грегор после нее сказал, что если бы люди испытывали страх почаще, то их деревня превратилась бы в райское место, и засмеялся, словно удачно пошутил.

Дитрих возблагодарил Небеса за вновь обретенное согласие, но, когда за неделю так ничего и не случилось, жизнь в деревне медленно вернулась в привычное русло. Свободные арендаторы вернулись к надменному обращению с батраками и сервами; конные состязания в полях прекратились. Пастор задался вопросом, не покаянное ли шествие укрепило дух селян перед дурными испарениями, как то предполагал Ганс; но Иоахим в ответ на такое предположение лишь рассмеялся:

— Насколько искренним было покаяние, что выветрилось так быстро? Нет, подлинное раскаяние должно быть дольше, шире, глубже, ибо грех так давно на нас.

— Но чума — это не кара, — настаивал Дитрих. Монах отвел глаза.

— Не говори так, — яростно прошипел он в замкнутом пространстве деревянной церкви. Статуи, казалось, отозвались в ответ потрескиванием и стонами. — Чума слишком страшна, чтобы не иметь дополнительного смысла.

Той ночью тихо скончался Скребун. Иоахим плакал, ибо философ так и не принял Христа и умер вне лона Церкви. Ганс сказал только одно:

— Теперь он знает.

Дитрих, чтобы утешить слугу говорящей головы, сказал, что Господь может спасти тех, кого пожелает, и что на небесах есть лимб, уготованный для праведных язычников, место естественного счастья.

— Испытываю ли я то, что вы называете «скорбью»? — печально рассуждал крэнк. — Мы не плачем так, как это делаете вы; потому, возможно, и не чувствуем так, как вы. Но в моей голове есть суждение, что больше я не увижу Скребуна, теперь он не даст мне наставлений и не ударит за проступок. Уже давно я не проявлял почтения к нему — я пользуюсь вашим выражением — и с той поры взглянул на него по-иному. Не так, как слуга смотрит на хозяина, но как слуга смотрит на другого слугу, ибо разве мы оба не принадлежим высшему Господину? В моей голове есть суждение, что это каким-то образом порадовало бы его, ведь даже невыносимо от мысли, что я его разочаровал.

Он отвернулся к окну, глядя с Церковного холма на деревню и дальше на Большой лес.

— Он не пил, а я… Силы, от которых отказался Скребун, дали мне возможность починить корабль. Кто из нас прав?

— Я не знаю, друг мой, — сказал Дитрих.

— А Увалень пил и ничего не делал.

Пастор не ответил. Губы крэнка медленно шевелились.

Какое-то время спустя пришла врачиха с двумя другими пришельцами, и они унесли бренные останки философа на корабль, чтобы приготовить из него пищу для остальных.

В пятницу, на день поминовения первомучеников Римской церкви, крэнки покидали горные леса. Манфред устроил прощальную церемонию в приемном зале манора, пригласив предводителей чужестранцев и тех, кто приютил их. Пастушке он приподнес жемчужное ожерелье, барону Гроссвальду — серебряную корону, чтобы отметить его ранг. Возможно, впервые, подумал Дитрих, Увалень расчувствовался. С величайшей осторожностью он возложил почетный знак себе на голову и, хотя Пастушка и раскрыла губы в крэнковской улыбке, рыцари и воины приветствовали его оглушительным «Хох!», чем немало перепугали пришельцев. Манфред призвал к себе Дитриха, Хильду и Макса: