Майкл Флинн – Эйфельхайм: город-призрак (страница 51)

— Я не знаю, — жизнерадостно призналась она. — Я думала, ты знаешь, поскольку был единственным, кто сказал мне. — Она держала в руках таблицу распространения частоты, одну из дюжины, которые она распечатала в программе «Minitab» из базы данных «галактической империи». «Распределение галактического длинноволнового смещения», гласил заголовок над таблицей. — Замечаешь что-нибудь?

— Ну, да… Она гребневидная. Это означает, что разрешающая способность измерительного прибора ниже, чем масштаб чертежа, отсюда у вас появились пустые ячейки в гистограмме. Я изменю шкалу чертежа.

— Разрешающая способность измерительного прибора, — повторила она.

— Верно… — сказал он, немного насторожившись, ибо в ее голосе ему почувствовались маниакальные нотки.

— Угу-угу, — ответила она. — Квантованные. Длинноволновые смещения квантованы. Галактики разбегаются на определенных скоростях, в величинах этих есть закономерность.

— Почему?

— Я не знаю, — с воодушевлением ответила она. — Это был бы только ответ, а я получила нечто намного более ценное. Я получила проблему.

Келли не видел в этом ничего особенно. Похоже на эту ерунду со скоростью света. Вот это была действительно тяжелая работа, поскольку не вся литература была одинаково ценна. В некоторых сообщениях недоставало исходных данных, некоторые перерабатывали прежние данные, некоторые их просто дублировали. Просто собери все данные, сказала ему Снежная королева. Ага, конечно, нет ничего проще.

Все это было погрешностями измерений, был убежден он. Скорость света, теперь красное смещение. Он видел гребневидные гистограммы, когда работал летом на заводе по обработке цветных металлов в Сан-Хосе. Датчик считывал с отступами в 0,002'', а координатная сетка имела отступ в 0,001''. Нечетные числа не использовались. Он надеялся, что слухи ошибочны, и доктор Нэги не потеряет грант из-за своей религиозной одержимости. Ему нравилось работать со Снежной королевой.

А всего несколько недель спустя Шерон нашла ответ, и весьма впечатляющий.

XIV

Февраль, 1349

От Сретенья до поста «Четырех времен».[175] 2 февраля

По обычаю, в Сретенье работали. К заутрене жители деревни собрались на лугу, и Иоахим раздал свечи всем, включая двух крещеных крэнков. Остальные пришельцы остались дома или наблюдали с кромки луга с устройствами для fotografia. Дитрих освятил свечи, пока Иоахим пел Nunc dimittis.[176] Когда все было готово, они образовали процессию. Клаус и Хильдегарда заняли свое привычное место сразу за Дитрихом, напомнив тому невольно притчу о тех, кто будет первым.

Запев антифон Adórno thálamum tuum, Sion,[177] Дитрих направил реку огней в утренней заре вдоль по главной улице и наверх по холму к церкви Св. Екатерины. Там он заметил Терезию, преклонившую колени на влажной траве подле храма. Но как только процессия приблизилась, она поднялась и убежала прочь. Дитрих запнулся и едва не сбился с нужной строчки, но все же пропел obtulérunt pro ео Dómino,[178] минуя церковные врата, как и полагалось.

Позднее тем же днем слабое пение йодлем, отдающееся эхом от Фельдберга, возвестило о приближении всадника. Крэнки укрылись по просьбе Манфреда и не показывались до тех пор, пока гонец от епископа Страсбургского часом позже не возобновил путь на свежем коне.

Бертольд призывал властителей Эльзаса и Брейсгау собраться восьмого в Бенфельде и обсудить волнения в Швейцарии.

— Я уезжаю на неделю или больше, — объявил Манфред ministeriales, собравшимся в его церемониальном зале. — Будет слишком много сеньоров, чтобы надеяться на более короткий срок. — Назвав рыцаря Тьерри бургфогтом в свое отсутствие и отослав Бертрама Унтербаума в Швейцарию за отчетом о местной ситуации, Манфред отбыл со свитой на следующий день.

После его отъезда по округе поползли слухи. Говорили, будто еще в ноябре Берн отправил несколько евреев на костер за отравление колодцев и разослал послание имперским городам, побуждая их к тому же. Страсбург и Фрайбург не пошевелили и пальцем, но в Базеле восстала чернь, и, хотя Совет изгнал из города наиболее отличившихся гонителей иудеев, простой люд вынудил его изгнать также и евреев, разместив их на одном из рейнских островов во избежание неприятностей и насилия.

Дитрих посетовал на это перед теми, кто собрался в доме Вальпургии Хониг, чтобы отведать ее медово-пшеничного пива.

— Папа римский наказал нам уважать жизнь и собственность евреев. К подобным мерам не было никаких причин. Чума так и не достигла Швейцарии. Она пошла на север через Францию и в Англию.

— Быть может, именно по той причине, — предположил Эверард, — что скорые меры Берна отвадили отравителей.

В Берне действительно обнаружили яд, как говорили. Эверард слышал об этом от Гюнтера, который нечаянно подслушал епископского гонца. Отвар пауков, жаб и кожи василиска был зашит в тонкие кожаные бурдюки, которые раввин Пейрет из Шамбери дал торговцу шелком Агимету, дабы тот бросил их в колодцы Венеции и Италии. Не будь торговец пойман на обратном пути, он мог проделать то же самое и в Швейцарии.

Дитрих запротестовал:

— Его святейшество писал, что евреи не могут разносить чуму, поскольку сами умирают.

Эверард стукнул себя пальцем по носу:

— Но не так много, как мы, а? Почему, как вы полагаете? Потому что они качаются туда-сюда, когда молятся? Потому что каждую пятницу проветривают спальни? Кроме того, каббалисты презирают своих соплеменников так же, как и нас. Они такие же скрытные, как и масоны, и не позволяют другим евреям изучать тайные скрижали. А «тайные скрижали» могут быть чем угодно. Дьявольскими заклятиями. Рецептами для отравления. Чем угодно.

— Нам следует поставить стражу вокруг колодца, — сказал Клаус.

— Майер, — сказал Грегор, — у нас здесь нет евреев.

— Но есть они. — И Клаус указал на Ганса, который, хотя и не пил пива, решил послушать, о чем говорят, и сидел рядом. — Как раз вчера я видел одного, по имени Захарий, он стоял у колодца.

Грегор фыркнул:

— Ты сам-то слышишь, что говоришь? Стоял у колодца?

Мужчины так и просидели за столом, покрытым пятнами из-под пивных кружек, ничего толком не решив. Ганс же после сего заметил:

— Теперь я понимаю, как народ может прийти в возбуждение. — А затем, еще поразмыслив, добавил: — Вот, только если они попытаются изгнать крэнков так же, как евреев, я не поручусь за последствия.

На День святой мученицы Агаты[179] Дитрих прочитал мессу в одиночестве. Был повод помолиться за больных и увечных. Вальпургию Хониг лягнул осел. Старший сын Грегора, Карл, слег в горячке. А Франц Амбах обратился к нему с просьбой помолиться за упокой своей матери, прошлым месяцем отошедшей в мир иной. Дитрих попросил также заступничества св. Христофора за благополучное возвращение Бертрама из Базеля.

Священник вновь возблагодарил Господа за то, что чума ушла в Англию, а не в альпийские леса. Грешно было радоваться страданиям других, но от них зависела участь Оберхохвальда, и только потому он позволил себе подобные мысли.

— Meménto étiam, Dómine, — стал молиться он, — famulórum famularúmque tuárum Lorenz Schmidt, et Beatrix Ambach, et Arnold Krenk, qui nos praecésserunt cum signo fidei, et dórmiunt in somno pacis.[180] — Он невольно спросил себя, прав ли в отношении алхимика крэнков. Тот определенно умер с зажатым в руках «символом веры», но самоубийство — всегда препятствие на пути в Царствие Небесное. Однако Господа могла разжалобить не сама трагедия, а скорее благо, произошедшее из нее. Видя, какое сильное воздействие на гостей оказала смерть их товарища, многие хохвальдцы, прежде остерегавшиеся или боявшиеся крэнков, теперь приветствовали их открыто, если не с теплотой, то с менее явной враждебностью.

Убрав на место священные сосуды, Дитрих решил пройтись до домика Терезии. Последнее время он все подыскивал подобающий повод для визита. Вчера она рассказала ему о ноге Вальпургии и о том, как вправила кость на место. Дитрих поблагодарил ее и уже хотел продолжить разговор, но Терезия только опустила голову и захлопнула ставни.

Теперь она, наверное, осознала, как ошибалась насчет крэнков. Если вспомнить ужас, обуявший его самого при первой встрече с ними, то было легко простить Терезии ее чуть затянувшийся страх. Она признает свою ошибку, вернется в пасторат и к своим хлопотам по хозяйству, а по вечерам, прежде чем ей отправиться домой, они будут как прежде вместе лакомиться сладкими пирогами, и он почитает ей из De иsu partium или Hortus deliciarum.[181]

Дитрих застал Терезию за перебором каких-то растений для засушки. Их она выращивала в глиняных горшках на подоконнике. Девушка коротко поклонилась священнику, когда тот вошел, но занятий своих не прервала.

— Как дела, дочка? — спросил Дитрих.

— Хорошо, — тихо прозвучал ответ.

Священник задумался о том, как перевести разговор на тревожащую его тему, чтобы это не звучало как упрек.

— Сегодня никто не пришел на мессу. — Но это как раз и был упрек, ибо прежде Терезия посещала службу ежедневно.

Она не подняла головы:

— А они были?

— Ганс и Готфрид? Нет.

— Хороших новых прихожан ты впустил в храм.

Дитрих уже открыл рот, чтобы возразить — в конце концов, мало кто вообще посещал дневную мессу, — но потом счел за благо заметить вместо этого, что погода теплеет. Терезия пожала плечами: