Майкл Флинн – Эйфельхайм: город-призрак (страница 35)
— Все облагается пошлиной, — бурчал Грегор, пока они проезжали под воротами, — за исключением доброго пастора.
Отряд въехал на маленькую площадь Оберлинден и направился к таверне под вывеской «Красный медведь», где Эверард уговорился насчет ночлега.
— Хотя вы, святой отец, вероятно, захотите остановиться в собрании каноников у церкви Пресвятой Богородицы.
— Как всегда придерживает каждый пфенниг, — воскликнул Грегор, спуская корзины с телеги и ставя их рядом с воротами на постоялый двор.
— Тьерри и Макс забрали своих людей в замок, — возразил управляющий, указывая на каменную твердыню, громоздившуюся на востоке города. — Достаточно и того, что приходится делить постель с подобными этому болвану, — показав большим пальцем на каменотеса, — но, чем меньше тел мы набьем в нашу комнату, тем с большим удобством мы расположимся. Грегор, отведи пастора к фрайбургскому мюнстеру и заплати цеху за место на рынке. Выясни, куда должны встать наши телеги. — Он бросил Грегору небольшой кожаный мешочек, и каменотес поймал его на лету, звякнув монетами.
Грегор засмеялся и, взяв Дитриха под локоть, увлек его за собой с постоялого двора.
— Я помню время, когда Эверард был всего лишь простым крестьянином, подобным всем остальным, — сказал Грегор. — Теперь же он чванится, — Он огляделся и указал на колокольню, возвышавшуюся над крышами скромных домов на северной стороне Оберлинден. — Сюда.
Они сразу попали в толпу. Торговцы, солдаты и цеховые мастера в богатых шубах из куницы; тут же подмастерья, несущиеся сломя голову по делам своих мастеров; шахтеры с Рудной горы, обеспечивавшей городу его доход с олова и серебра; провинциальные рыцари, глазеющие с раскрытым ртом на здания и городскую суету; прядильщицы из Брейсгау, волочащие корзины ниток для ткачей; мужчины, пропитанные сырым запахом реки и с балансирующим на плече длинным шестом, с которого свисали гроздья капающей водой рыбы; «серый монах», пересекающий площадь по направлению к августинцам.
Город был основан во время великой серебряной лихорадки сто пятьдесят лет назад. Скрепленная клятвой группа купцов распродавала земельные участки размером пятьдесят шагов на сто за ежегодную ренту в один пфенниг каждый, в обмен на которую каждый поселенец получал его в наследственное владение, а также право пользования общинными землями и торговли на рынке, освобождение от пошлин и право избирать
С Соляной улицы по узкому переулку они прошли на улицу Сапожников, пропитанную едким запахом кожи и выделанных шкур. Небольшие ручейки текли по каналам вдоль улиц — успокаивающий и очищающий звук.
— Какой огромный город! — воскликнул Грегор. — Каждый раз, когда я сюда приезжаю, он кажется все больше.
— Не такой огромный, как Кельн, — сказал Дитрих, всматриваясь в лица прохожих: у кого первого расширятся глаза при узнавании его. — А тем более Страсбург.
Грегор пожал плечами:
— А по мне так в самый раз. Знали ли вы Авбереду и Розамунду? Нет, это случилось еще до вашего приезда. Они были сервами, совместно владевшими мансом близ Унтребаха, который они сдавали батраку… — я забыл его имя. Он сбежал на «Дикий Восток», стал кюхкнехтом — погонщиком коров — на одном из тех больших перегонов скота. Я полагаю, он живет ныне в одном из «новых городов» по фламандскому праву и сражается со свирепыми славянами. О чем я говорил?
— Авбереда и Розамунда.
— Ах да. Две ленивые работницы и шельмы. По крайней мере, Авбереда была шельмой. Мой отец всегда пересчитывал свои пальцы после того, как жал ей руку. Ха-ха! Пока батрак возделывал их землю, они обрабатывали виноградники, принадлежавшие Хейсо — брату Манфреда, который тогда владел Хохвальдом. Они уговорили его даровать им во владение склад близ Обербаха, равно как и часть виноградников на паях в рост. Через несколько лет они достаточно преуспели, чтобы Хейсо даровал им все в качестве пожизненного дохода — манс, виноградник, склад, плюс ко всему телегу и несколько фламандских ломовых! Наконец, устав от работы на паях, они убедили Хейсо изменить договор об аренде. С доходов они купили дом во Фрайбурге, и в один прекрасный день перебрались туда без долгих прощаний.
— Выкупили ли они свою свободу?
Каменотес пожал плечами:
— Хейсо так и не послал никого за ними, и через год и один день по заведенному обычаю они были свободны. Он сдал в аренду их наделы Фолькмару, что было в его праве, — в конце концов, это была господская земля; но женщины продолжали присылать своего работника возделывать арендуемый ими виноградник, так что я думаю, каждый был доволен тем, как все устроилось.
— Одним сервом меньше, — сказал Дитрих, — одним выморочным мансом, перешедшим к сеньору, больше. Деньги ценятся больше, чем ручной труд. Жители манора когда-то звались
Грегор хмыкнул.
— Денег всегда недостает, если вам угодно знать мое мнение. Вот она, Мюнстерплац.
На площади было шумно от звона молотков, скрипа шкивов, хлопанья парусины и ругани работников, воздвигающих рыночные павильоны. Над ними, над площадной суетой парил великолепный собор из красного песчаника. Его строительство началось вскоре после того, как был спроектирован город, и церковный неф был отстроен в стиле того времени. Алтарная часть храма и трансепт[131] были пристроены позднее в современном стиле,[132] но так искусно, что это не разрушало общего облика. Снаружи стены были украшены статуями святых под защитными каменными покровами. Под карнизом злобно глазели и разевали пасти современные горгульи, из которых во время дождей извергалась сбегающая с крыши вода. Колокольня вздымалась над их головами на три сотни шагов. Стены прорезали высокие, украшенные сверкающими витражами окна — столь многочисленные, что крыша, казалось, парила безо всякой опоры!
— Я думаю, как бы вся эта громада не рухнула под собственной тяжестью, — сказал Дитрих. — В Бове алтарный свод был всего сто пятьдесят шесть шагов в высоту, а он рухнул и погреб под собой строителей.
— Когда это произошло?
— Ох, лет шестьдесят назад, я думаю. Я слышал, как об этом толковали в Париже.
— То были более примитивные времена — да и каменщики были французские. Им нужен был весь этот свет потому, что галерея в прежнем стиле не справлялась с освещением внутреннего пространства. Но, как вы сказали, самой стены недостаточно, чтобы удержать на себе крышу. Поэтому они используют опорные колонны, чтобы подпереть стены и распределить вес купола. — Грегор указал на ряд внешних пилястр.
— Ты каменотес, — сказал Дитрих. — Я слышал, что парижане закончили свой огромный собор Богоматери три года назад. Я не думаю, что этот собор уже достроен. На башне не хватает шпиля. Рынок на той стороне площади? Я думаю, тебе следует сходить туда договориться, чтобы нам отвели место. В какой стороне находится монастырь францисканцев?
— Прямо через Соборную площадь на другом конце главной улицы. А зачем?
— У меня сделанный Лоренцем крест для них, и я думал заодно передать весточку об Иоахиме.
Грегор усмехнулся:
— Почему бы не передать им самого Иоахима?
Монахи храма Св. Мартина устраивали рождественские ясли в святая святых. Начало обычаю воздвигать рождественский вертеп положил Франциск Ассизский, и популярная традиция в конце концов докатилась и до германских земель.
— Мы начинаем размещать фигурки после Мартынова дня, — объяснил настоятель. Праздник св. Мартина отмечает в народном календаре начало рождественской поры, хотя и не в литургическом. — Сначала животных. Затем, на рождественскую всенощную — Святое семейство; на Рождество — пастухов и, наконец, на Епифанию — волхвов.
— Некоторые святые отцы, — сказал Дитрих, — относили Рождество к марту, что было бы логичней, чем декабрь, если пастухи пасли свои отары ночью.
Монахи прервали свои занятия, переглянулись и засмеялись.
— Значение имеет то,
Дитриху нечего было ответить. Подобная историческая ирония могла вызвать дискуссию у студентов в Париже, а он уже не студент, да и здесь не Париж.
— Календарь в любом случае неправилен, — сказал он.
— Как доказали Бэкон и Гроссетест, — согласился настоятель. — Мы, францисканцы, вовсе не отсталы в натурфилософии. «Только человек сведущий в природе постигнет Святой Дух, ибо он раскрывает то, в чем таится Святой Дух, — в сердце природы».
Дитрих пожал плечами:
— Я хотел лишь пошутить, а не подвергнуть критике. Все говорят о календаре, но никто не может зафиксировать его. — На деле, поскольку вочеловечивание Иисуса Христа означало начало новой эры, оно символически выпадало на 25 марта, праздник Нового года, а 25 декабря неизбежно выпадало на девять месяцев позже. Дитрих кивнул на ясли: — В любом случае, милое представление.
— Это не «милое представление», — укорил его настоятель, — а грозное и торжественное предупреждение могущественным: узри Господа твоего — бедное и беспомощное дитя!
Держась несколько сзади, Дитрих позволил настоятелю и аббату сопроводить себя до вестибюля; процессия двигалась медленно, ибо аббат, пожилой человек с клоками седых волос, опоясывающих тонзуру, прихрамывал.
— Спасибо тебе, что донес до нас слово о брате Иоахиме, — сказал аббат. — Мы известим братство в Страсбурге. — Он остановился в задумчивости. — Благочестивый мальчик, насколько я помню. Я надеюсь, ты вразумил его опасностям невоздержанности. Спиритуалистам немного сдержанности не повредит. — Аббат искоса глянул на настоятеля. — Скажи ему, что примирение может быть достигнуто. Марсилий мертв. Ты слышал, я полагаю. Они все мертвы теперь, за исключением Оккама, а он готов к примирению с Климентом. Он поедет в Авиньон и испросит прощения.