Майкл Флинн – Эйфельхайм: город-призрак (страница 10)
— Дитя, — сказал Макс, когда Дитрих указал на того. — Отрастил длинные волосы, словно он маленький господин. Весь день сидит на заднице и смотрит, как все остальные трудятся, лишь потому, что смог откупиться. В Швейцарии работают все.
— Раз так, Швейцария — верно, замечательная страна.
Макс бросил на него подозрительный взгляд:
— Так и есть. Мы не говорим никому «мой господин». Если надо уладить какой-нибудь вопрос, у нас собираются все мужчины, способные носить оружие, и голосуют поднятием руки; и мы не нуждаемся в господине.
— Я думал, что швейцарские кантоны являются ленами Габсбургов.
Швайцер махнул рукой:
— Я полагаю, так же думает и герцог Альбрехт; но у нас, горцев, на этот счет иное мнение… Вы выглядите задумчивым, пастор. В чем дело?
— Боюсь, что руки всех этих соседей, поднятые вместе, могут навязать однажды тиранию более тяжкую, чем рука одного-единственного господина. С господином, по крайней мере, ты знаешь, кого призвать к ответу, но, когда чернь поднимает множество рук, кто несет ответственность?
Макс нахмурился:
— Призвать господина к ответу?
— Четыре года назад деревня выдвинула иск против управляющего, когда Манфред огородил общинный луг.
— Ну, Эверард…
— Господин должен спасти свою честь. Это юридическая фикция, но очень полезная. Подобно твоему квиллону. Всего на палец длиннее — и уже меч, а это дает тебе преимущество.[57]
— Нам, швейцарцам, они нравятся, — сказал Макс, положа руку на эфес и осклабясь.
— Манфред смог тогда наказать управляющего за то, что сам же повелел ему совершить, и все сделали вид, что верят этому.
Макс коротко махнул:
— Моргартен вынес более решительный вердикт. Вот там мы действительно призвали габсбургского герцога к ответу,[58] доложу я вам.
Дитрих посмотрел на него:
— Слишком решительные действия оканчиваются тем, что на всех деревьях в округе болтаются повешенные крестьяне. Я бы предпочел больше не видеть, как пожинают подобные плоды.
— В Швейцарии победили крестьяне.
— И все же ты здесь, служишь властителю Хохвальда, который, в свою очередь, служит маркграфу Бадена и герцогу Габсбургов.
На это Макс ничего не ответил.
Они пересекли мостик через мельничный ручей и пошли по дороге к Медвежьей долине. Слева лежали поля под паром, справа — озимые; земля сыпалась на грязную тропу, овраг сдавливал ее так, что та больше походила на канаву, чем на дорогу. Живая изгородь и кусты шиповника, специально высаженные для того, чтобы коровы и овцы не забредали на пашню, одаривали путников тенью и казались настоящими деревьями благодаря тому, что располагались теперь высоко над головами идущих. Дорога, грязная на этом участке от ручья-притока мельничного ручья, извивалась, повинуясь крутизне склона. Дитрих иногда удивлялся, что это за место такое, Медвежья долина, если путешественники, казалось, избегали идти туда напрямик.
Близ общинного луга дорога выныривала из-под земли и взбиралась на уступ холма, плавное повышение которого указывало на первый подъем на Катеринаберг. Здесь солнце пекло без устали, исчезала даже редкая тень, отбрасываемая живой изгородью. Кто-то открыл ворота между общинным выгоном и озимыми полями, чтобы деревенские коровы могли пастись на жнивье и унавоживать озимые посевы.
С верхней части луга, желтого от лютиков, они осмотрели крестьянскую ферму Генриха Альтенбаха на тропе к Прыжку Оленя. Альтенбах несколько лет назад покинул манор, чтобы осушить часть болот. Неплодородные, болота считались ничьей землей, и Альтенбах построил на них дом, чтобы не ходить далеко каждый день к своим полям.
— Думаю, каждый человек предпочел бы жить на своей земле, — предположил Макс, когда Дитрих указал ему на дом фермера. — Если у него есть свои плуг и скот и нет желания делить их с соседом. Но отсюда далеко бежать до замка, если пойдет армия, а соседи могут и не отворить ворота.
На дальней стороне луга на них сурово смотрел Черный лес. Среди берез, сосен и дубов вились тонкие струйки белого дыма. Дитрих и Макс остановились под одиноко стоящим дубом хлебнуть воды из фляжек. У Дитриха в заплечном мешке было несколько каштанов, которыми он и поделился с сержантом. Последний, со своей стороны, с большим вниманием изучал дымки, жонглируя каштанами в руке, словно играя в бабки.
— Здесь легко заблудиться, — заметил Дитрих.
— Держитесь оленьих троп, — немного рассеянно сказал Макс. — Не ломитесь напрямую через чащу. — Он расколол каштан и бросил мякоть в рот.
В лесу было прохладнее, чем на открытом лугу. Солнечный свет проникал сюда только рассеянными лучами, испещряя пятнами лещинник и колокольчики под лесным пологом. Несколько шагов — и лес поглотил Дитриха. Голоса крестьян все отдалялись, потом стали приглушенными, а затем и вовсе стихли. Они с Максом шли мимо дубов, лиственниц и черных елей по шуршащему ковру прошлогодней листвы. Дитрих быстро потерял всякую ориентацию в пространстве и держался поближе к сержанту.
Воздух отдавал духом застоявшегося дыма и пеплом, и все это перебивал какой-то резкий запах — как будто соли, мочи и серы. Высохший лес здесь зиял расщепленными стволами, только и ждавшими порыва ветра, чтобы вновь оказаться объятыми пламенем. Обгоревшие тела мелких животных висели, запутавшись в ветвях.
— Печь Хольцбреннера расположена глубже, я думаю, — сказал Дитрих. — В той стороне. — Макс ничего не ответил. Он пытался охватить взглядом картину целиком. — Углежог одинокий человек, — продолжал Дитрих. — Он, должно быть, спокойно предается созерцанию. — Но Макс не слушал. — Это была всего лишь молния, — сказал Дитрих, и сержант вздрогнул и наконец повернулся, чтобы взглянуть на него:
— Как вы?..
— Ты думаешь слишком громко. Я бы не стал просить, чтобы ты сопровождал меня, но Иосифа не видели с самого пожара, и Лоренц боится за него и его подмастерье.
Макс хмыкнул:
— Кузнец боится, что закончится уголь. Клаус сказал мне, что этот Иосиф приходил в деревню только тогда, когда нужно было продать уголь или же вернуть герру долги, а за остальным он почти всегда отправлял мальчишку. Тот таинственный ветер обрушил его печь и поджег деревья, и теперь он копает новую. Вот почему мы не видим дыма от нее.
— Ветер вовсе не таинственный, — настаивал Дитрих, но без особого убеждения.
Чем дальше они продвигались, тем значительней становились разрушения. Стали видны поломанные, вырванные с корнем, поваленные и пригнувшиеся друг к другу деревья. Сквозь проемы в лесном покрове изливался свет.
— Великан играл в бирюльки, — сказал Дитрих.
— Я видел разрушения, подобные этим, — сказал Макс.
— Подобные этим? Где?
Макс покачал головой:
— Только не такие большие. Посмотри, как лежат деревья здесь и как они лежат там, словно все упали в одну сторону.
Дитрих посмотрел на него:
— Почему?
— При осаде Цивидаля, в Фриули, где-то… о, почти двадцать лет назад, я думаю. Господи, я был молод и глуп, удрав туда. И для чего? Чтобы помочь австрийцам против венецианцев. Какое мне было дело до их раздоров? Два немецких рыцаря привезли
— Насколько велик должен быть заряд черного пороха, чтобы причинить такие большие разрушения? — спросил Дитрих.
Макс не ответил. Чириканье, подобно стрекоту цикад, наполнило воздух — хотя сейчас было неподходящее время для цикад. Дитрих посмотрел на поваленные деревья и подумал,
Наконец, сержант выдохнул:
— Ну что ж, сюда. — Он повернулся и двинулся по тропе к печи.
Лесная росчисть представляла собой неглубокую яму пятидесяти шагов в поперечине, устланную слоем пепла и сбитой земли. В выровненном центре стояла сама печь: земляная насыпь, покрытая дерном пяти шагов в диаметре; но с одной стороны земляной покров сорвало, оголив дерево, и ветер раздул пламя. Искры разлетелись, устроив пожар, последствия которого они недавно прошли.
Ветер Сикстова дня раскачал даже церковные колокола на дальнем конце долины. Здесь, должно быть, он дул в сто крат сильнее — истерзав деревья, окружавшие высеку, разметав заслонки, регулировавшие приток воздуха в печь, ободрав землю с печи и пропахав просеку в лесу, подобно реке в половодье. Только самые мощные деревья устояли, а многие из них были раздроблены или согнуты.
Дитрих обошел вокруг разрушенной печи. Груда обгоревших балок и соломенная крыша отмечала то место, где когда-то стоял дом углежогов. По разлетевшимся обломкам у прогнувшихся деревьев на дальней стороне высеки Дитрих отыскал Иосифа и его ученика.
У их обуглившихся тел не хватало рук и ног, а у мальчика и головы. Дитрих попытался воскресить в памяти его имя, но не смог. Оба тела были изломаны и расплющены, словно они упали с огромного обрыва, и оба были утыканы деревянными обломками. И все же, какой ветер мог быть так силен? Дальше он увидел ногу, застрявшую в развилке ствола сломанного бука. Он прекратил поиски, оборотившись спиной к ужасному зрелищу.
— Мертвы? — спросил Макс с той стороны печи.
Дитрих кивнул и, склонив голову, прочитал про себя короткую молитву. Когда он перекрестился, Макс последовал его примеру.