Майкл Финкель – Музейный вор. Подлинная история любви и преступной одержимости (страница 36)

Жану-Клоду Морисо

Ною Чарни

Даниелю Швейцеру

Натали Качиник

Жени Блюм

Марион Валь

Александру фон дер Мюллю

Эрику Брауну

Кристине Эллингсен

Мэтту Брауну

Иву де Шазурну

Андреа Хорстманну

Музам, иконоборцам и провокаторам:

Тони Соттаку

Даде Морабии

Бобби Смоллу

Синди Стюарт

Гэри Ховарду

Джону Байорту

Артуру Голдфранку

Джули Барранджер

Барбаре Штраусе

Максу Рейчелу

Крису Андерсону

Ади Букман

Бет Энн Шеферд

Раину Стюарту

Лесли Ховард

Бретт Клайн

Таре Голдфранк

Мохамеду Эл-Буарфауи

Тиму Томасу

Кейт Роэль

Мэрион Дюран

Фрицу Букману

Кристоферу Маратосу

Дугу Шницпану

Тилли Паркер

Кристофу Нилу

Ейч-Джей Шмидту

Пэтти Уэст

Скотту Томпсону

Кристиану Михлеру

Как создавался репортаж

Чтобы изучить историю Стефана Брайтвизера, потребовалось, пусть с перерывами, более десяти лет работы. Первый раз я попросил об интервью с ним в 2012 году в личном письме, которое отправил на компанию, опубликовавшую его книгу «Исповедь музейного вора». На тот момент Брайтвизер не разговаривал с журналистами уже лет шесть и ни разу не давал интервью американцам.

Промелькнуло больше двух лет, прежде чем он ответил короткой запиской, сделанной синими чернилами, в которой спрашивал, что именно я хочу о нем знать. В перерыве между нашими письмами я успел переехать вместе с женой Джилл и тремя нашими детьми из горной Монтаны на юг Франции – мечта всей моей жизни, не имеющая никакого отношения к Брайтвизеру, зато имеющая прямое отношение к нашему желанию погрузиться в иную культуру и язык. Ответ Брайтвизера, который он отправил в Монтану, переслал обратно через Атлантику на наш французский адрес один мой друг, согласившийся забирать нашу корреспонденцию. Мы с Брайтвизером обменялись еще несколькими письмами, и каждое последующее было чуть теплее и дружелюбнее предыдущего.

В мае 2017 года, через четыре с половиной года после моего первого письма, Брайтвизер наконец-то согласился встретиться со мной за ланчем – впрочем, только для предварительного разговора, без моего ноутбука или диктофона. Я сел на скоростной поезд из Марселя до Страсбурга и проехал на север четыре часа. Затем я взял напрокат машину и покатил между ослепительными зелеными холмами Эльзаса, лакомясь по пути вишнями, купленными тут же, у дороги в старинный римский город Саверн. По предложению Брайтвизера, мы встретились в «Таверне Катц», ресторане, устроенном в историческом эльзасском доме 1605 года постройки, наполовину сложенном из бревен и наполненном образчиками местного искусства. Мы разговаривали с Брайтвизером по-французски.

Поначалу Брайтвизер держался тихо и настороженно. Люди за соседними столиками, пояснил он, могут услышать наш разговор, потому мы болтали о безобидных предметах вроде его любимых мест здесь, о людях, о которых мне доводилось писать раньше, о фильмах, которые нравились нам обоим. Однако на протяжении долгого ланча с baeckeoffe alsacien, традиционным рагу из говядины, свинины, баранины и картофеля, и несколькими стаканами кока-колы – я ни разу не видел, чтобы Брайтвизер употреблял алкоголь, – он все больше расслаблялся. Наконец он согласился на несколько формальных интервью. Чтобы обеспечить приватность, Брайтвизер предложил разговаривать в моем номере в гостинице.

Каждый раз, входя в мой гостиничный номер, он первым делом принимался разглядывать картины на стенах. Он останавливался близко к работе, широко раскрыв глаза и морща лоб – этот взгляд я успел хорошо изучить. У Брайтвизера была удивительная память: он в подробностях помнил все свои преступления и имел поразительные, добытые самостоятельно, познания об искусстве.

– Это репродукция Жана Тэнгли, – сказал он как-то, изучая красочную абстракцию без подписи, висевшую на стене в номере. Он сморщил нос. – Не мой стиль.

Незнакомый с такой фамилией, я открыл свой ноутбук и убедился, что он прав: Тэнгли – швейцарский художник двадцатого века, больше всего прославившийся своими кинетическими скульптурами. Я закрыл компьютер и оставил на столике на тот случай, если придется навести еще какие-нибудь справки, и мы приступили к интервью. Номер у меня был крохотный, с одним-единственным стулом, на котором сидел Брайтвизер. Я же устроился на полке для чемоданов. Столик стоял между нами.

Во время интервью я предпочитаю сохранять зрительный контакт, пока мой цифровой диктофон фиксирует разговор, но я при этом все же делаю заметки в блокноте, записываю невербальные реакции, например жесты и выражение лица. Посередине серии вопросов о том, как Брайтвизеру удавалось так ловко воровать в присутствии других людей – этого искусства я так и не мог постичь, – он прервал разговор и спросил:

– А что, вы ничего не заметили?

– Заметил что? – удивился я.

– Того, что я только что сделал.

– Нет, – ответил я. – А что вы сделали?

– Поглядите вокруг, – предложил он.

Все вроде бы было на своих местах в этом тесном гостиничном номере.

– Простите, – произнес я в итоге. – Я ничего не замечаю.

Брайтвизер поднялся со стула, развернулся и задрал рубашку с воротничком на пуговках. У него за спиной, до половины засунутый в брюки под ремень, обнаружился мой ноутбук. Он схватил его в то короткое мгновение, когда я опустил взгляд, чтобы записать в блокноте пару слов, и я просто не заметил его отсутствия. Зато теперь я имел возможность оценить его воровские способности лично.

В целом, за три сеанса, каждый из которых длился несколько дней, мы с Брайтвизером провели вместе около сорока часов, включая интервью в формате беседы, совместные посещения музеев и церквей, откуда он когда-то крал, несколько длительных прогулок и пару поездок. Кроме того, я присутствовал на его последнем суде: в 2023 году слушалось дело о продаже украденных предметов – спустя одиннадцать лет после моего первого письма к нему. Я также составил ему компанию в марте 2018 года во время поездки в Дом-музей Рубенса в Бельгии, более пятисот миль туда и обратно, где он снова увидел «Адама и Еву» спустя двадцать один год, то самое путешествие, бензин для которого оплатила его мать. Я был с Брайтвизером, когда он украл музейный буклет в сувенирной лавке Дома Рубенса.

Во время той поездки, по пути в Бельгию, мы остановились в зоне отдыха у скоростной трассы, чтобы зайти в туалет. При входе в мужскую уборную стоял турникет, вход стоил семьдесят центов, меньше доллара, но требовалась точная сумма. Зона отдыха была полна народа, люди входили и выходили. Я покопался в кармане, чтобы понять, есть ли у меня нужные монеты, тогда как Брайтвизер, улучив удачный момент, ловко поднырнул под турникет выверенным движением и оказался по другую сторону, быстрый как молния. Никто, кроме меня, похоже, ничего не заметил.

Брайтвизер поглядел на меня и повертел головой из стороны в сторону, вдохновляя последовать за ним под турникетом. Мне хотелось, однако я решил, что непременно застряну, или выставлю себя на посмешище, или каким-нибудь позорным образом попадусь при попытке бесплатно проникнуть в уборную. У меня попросту не хватило духу попробовать, и я с трудом представлял себе, как можно проделать подобное в музее, где ставки неизмеримо выше. Нужных монет у меня все равно не нашлось, и я отправился к кассиру в закусочной, чтобы разменять деньги, тогда как Брайтвизер уже благополучно пользовался уборной.

Несмотря на несколько предпринятых попыток, мне ни разу не выпало шанса поговорить с Мирей Штенгель, матерью Брайтвизера, хотя Брайтвизер сказал, что как раз молчаливое одобрение его матери – единственная причина, по какой он согласился на встречу со мной. Штенгель прочла французский перевод одной из моих предыдущих книг. «Ей понравилось, – сообщил мне Брайтвизер. – Она с большим подозрением относится к журналистам, однако вы произвели хорошее впечатление». Штенгель сказала сыну, что не возражает против его разговоров со мной.

Анна-Катрин Кляйнклаус тоже не стала со мной разговаривать и даже не ответила ни на одно из трех писем, которые я посылал ей. Несколько человек, знакомых с нею, все же согласились дать интервью. Ее адвокат, Эрик Браун, откровенно болтал со мной несколько часов и заявил, даже не совсем в шутку, что, раз я был вместе с Брайтвизером, когда он украл буклет в Доме Рубенса, я соучастник преступления и мне можно предъявить обвинение.