Майкл Финкель – Музейный вор. Подлинная история любви и преступной одержимости (страница 23)

Хуже того – он держит произведения искусства в неподходящих условиях. Брайтвизер постоянно подчеркивал, что его главная забота – оберегать искусство, однако хрупкому гобелену, вроде украденного из замка Грюйер, вовсе не на пользу летать из окна или валяться свернутым под кроватью. Что касается картин эпохи Возрождения, он знает, что их не следует двигать с места на место, не говоря уже о том, чтобы сдергивать со стены, спешно вынимать из рамы и возить по городским улицам, тряся в багажнике. В его мансарде начали рассыхаться, разъединяясь, три соединенные воедино деревянные панели, на которых маслом написана сценка в аптеке, – драгоценный экспонат, который он украл, развернувшись спиной к камере слежения.

Он говорит, что глубоко огорчен тем, как разрушается картина с аптекарем. Опытный профессиональный реставратор, с хирургической точностью применяя специальные инструменты, может постепенно вернуть древесину в прежнее состояние и соединить панели, придав картине почти первозданный вид. Брайтвизер знает это. Он мог бы тайком подбросить картину в какой-нибудь музей или художественную галерею, где она наверняка попала бы в руки эксперта. Вместо того он пытается исправить все сам. Применяя способ, который ни один реставратор ни за что не посоветовал бы, а один куратор назвал «убийственным», он силой стягивает панели и заливает суперклеем. Картина остается в мансарде.

Затем украшенное херувимами керамическое блюдо из музея в долине Луары соскальзывает на пол и разбивается. Повреждения необратимы, и произведение искусства выброшено в мусор. Брайтвизер, кажется, миновал некую точку невозврата, и демон вырвался на свободу. Он спотыкается о маленький натюрморт с жареным цыпленком, который они прихватили в Нормандии, и повреждает его так сильно, что и это произведение отправляется в мусорный бак.

Анна-Катрин до сих пор уважала его ясное понимание красоты, но с этого момента, скажет она позже следователям, его кражи сделались «грязными» и «маниакальными». Его эстетические идеи по части идеализирования красоты, обращения с каждым произведением как с почетным гостем выродились в бессмысленное собирательство. Ей не нравится большинство работ, которые он приносит в дом, некоторые из них, говорит она, просто уродливы.

И все же, несмотря на его безудержное воровство и неправомочное использование ее машины, она не бросает его и не съезжает на свою квартиру. Она остается. В 2001 году им обоим исполняется по тридцать: сначала Анне-Катрин – 5 июля, затем ему – 1 октября. Она больше не обращает внимания на новые трофеи, если только он сам не хочет что-нибудь ей показать. Мансарда больше не выглядит комнатой в Лувре – скорее самой дорогой свалкой в Европе. И новые вещи следуют одна за другой, и конца этому не видно.

26

Он приносит домой охотничий рог, которому четыреста лет; предмет в безупречном состоянии: сверкающий медный раструб, узорчатый кожаный ремень, чтобы носить на плече. Когда Анна-Катрин возвращается с работы, Брайтвизер не в силах удержаться: он хвастается новым сокровищем и рассказывает, как ему удалось его украсть.

Рог был выставлен в маленькой витрине, подвешенной в музее чуть ли не под потолком. Ему пришлось влезть на радиатор и откручивать шурупы на передней панели, держа швейцарский нож в вытянутой руке. В разгар работы ему пришлось прерываться несколько раз, спускаться на застеленный красным ковром пол и топать по всему залу. Это чтобы кассирша, сидевшая этажом ниже, – единственный человек в музее – слышала его и ничего не заподозрила.

Когда витрина была уже открыта, а передняя панель вынесена в соседнюю комнату, он снова забрался на радиатор, отодвинул в сторону мешавшую ему лампу подвесной подсветки и быстро перерезал нейлоновые тросики, которые удерживали охотничий рог на месте. К тому времени, когда лампа перестала раскачиваться, Брайтвизер уже засунул инструмент под свое темно-зеленое пальто «Хьюго Босс» и направился к выходу.

Но Анна-Катрин не выражает восторга. У них уже есть один рог, даже лучше, закрученный тройной спиралью, который они украли вместе в Германии. Кроме того, в его рассказе не хватает некоторых подробностей.

– Ты надевал перчатки? – спрашивает она.

– Прости… – отвечает он. Чтобы провернуть это дело, ему требовалась максимальная чувствительность пальцев.

Перчатки – одно из двух ее непререкаемых правил. Она тут же узнаёт, что он нарушил и второе: Музей Рихарда Вагнера, откуда он украл охотничий рог, находится в Швейцарии. Но и это не самое страшное. Музей Вагнера находится в Люцерне – том самом городе, где несколько лет назад их обоих арестовали.

Ее глаза пылают гневом, говорит Брайтвизер, такого он не видел никогда. Во время той кражи в Люцерне его отпечатки были повсюду, кипятится Анна-Катрин, теперь их обоих посадят. Напуганный этой вспышкой, Брайтвизер обещает, что все исправит. Он поедет обратно в музей и сотрет отпечатки пальцев.

Ну уж нет – Анна-Катрин непреклонна. Это слишком опасно. Лучше уж она сама возьмет на работе отгул, с самого утра поедет в музей и сотрет отпечатки. Брайтвизер предлагает хотя бы отвезти ее, и она благоразумно соглашается.

Они едут на машине Анны-Катрин, и атмосфера в салоне царит арктическая. Они почти не разговаривают. Но вот они подъезжают к Музею Рихарда Вагнера, устроенному в усадьбе, где композитор жил в 1860–1870-е годы, и настроение Брайтвизера слегка улучшается при виде красот природы. Музей Вагнера расположен на возвышенности и окружен изумительным городским парком на берегу озера Люцерн, охваченного заснеженными горами. Анна-Катрин открывает дверцу; в сумке у нее носовой платок и бутылочка медицинского спирта, и ему на мгновение кажется, что, может быть, они смогут еще снова обрести свою любовь.

– Посиди в машине, – говорит она. – Я только туда и сразу назад.

– Я просто немного прогуляюсь, – говорит он. – Не беспокойся.

И он тоже выходит, запахивает свое темно-зеленое пальто и отдает ей ключ от замка зажигания, чтобы она положила в сумочку. После чего он наклоняется и целует ее, надеясь, что этот поцелуй положит начало оттепели в их отношениях.

Она входит в музей, покупает билет и поднимается по лестнице на второй этаж. Брайтвизер нарезает круги вокруг усадьбы – трехэтажного дома с белеными стенами и темно-зелеными ставнями на окнах – и наблюдает за ее передвижениями: вот она мелькает в одном окне, затем в другом – воплощенная элегантность в своем подогнанном по фигуре сером костюме.

Наконец она скрывается во внутренних комнатах, а он ждет. Поблизости всего несколько человек, в том числе и старичок с собакой, который, прежде чем отойти, как будто бросает на Брайтвизера какой-то странный взгляд. Лебеди покачиваются на волнах в озере, вода размеренно плещет на берег. Церковный колокол чисто отбивает четверть часа.

Анна-Катрин выходит из музея и быстро направляется в его сторону. Она почти бежит, что странно. Они всегда старались не показывать спешки, тем более сейчас тот редчайший случай, когда они приехали в музей не для того, чтобы красть. У него такое впечатление, будто она пытается что-то ему сказать; но она слишком далеко и ему не слышно. Он силится прочесть что-нибудь по ее встревоженному лицу, по нервным взмахам руки, когда на гравиевой дорожке позади него вдруг притормаживает, а затем останавливается полицейская машина.

Из машины появляются двое полицейских в форме, и в первое мгновение Брайтвизер уверен, что они не могут быть здесь ради него. У него под пальто нет ничего краденого. Он даже не в музее. Однако же полицейские быстро приближаются, и один из них вынимает наручники. Брайтвизер испуган; впрочем, не сопротивляется, и, пока его арестовывают, он успевает еще раз встретиться взглядом с Анной-Катрин. Она, кажется, не в себе и сбита с толку, однако же ей повезло: ее полицейские не замечают, и Брайтвизера одного усаживают на заднее сиденье патрульной машины и увозят.

27

Брайтвизер проводит мучительную ночь в камере в цокольном этаже того же самого отделения швейцарской полиции, где его держали после неудавшейся кражи картины четырьмя годами раньше. На следующее утро, в среду, 21 ноября 2001 года, в камеру входит полицейский инспектор и вежливо представляется заключенному.

Роланд Мейер примерно того же возраста, что и Брайтвизер, обоим совсем недавно исполнилось тридцать, они одинаково худощавые, с похожими ярко-голубыми глазами. Говорят между собой на немецком с очевидным эльзасским акцентом – географические братья. Прежде чем отправиться в камеру, инспектор изучил рапорт о первом аресте Брайтвизера в Люцерне. Мейер считает, что имеет дело с мелким воришкой – и не слишком талантливым, судя по двум его провалам, – который хотел по-быстрому нажиться, воруя в столь плохо защищенных местах, как музеи и галереи.

Инспектор выводит Брайтвизера из камеры даже без наручников, они проходят к лифту и поднимаются на главный этаж современного здания полицейского участка; Мейер приводит задержанного в квадратную комнату для допроса. Оба садятся по обе стороны пустого белого стола, в окружении лишь стерильно-белых стен – никого, кроме них, даже адвоката.

– Что вам известно о пропаже охотничьего рога? – спрашивает Мейер.