Майкл Эл – Исчезающие (страница 2)
В кабинете его внимание мгновенно, будто по наводке, привлекла та самая фотография. Он не попросил разрешения, просто подошел и замер перед ней, не двигаясь, минут пять, а может, и десять. Джерси не решался его прервать.
«Крепкая семейная единица, – наконец произнес Кросс, и в его плоском, лишенном модуляций голосе не было ни одобрения, ни ностальгии, лишь холодная констатация факта, как если бы он рассматривал схему расстановки мебели. – Все на довольствии. Отец – столп, несущая конструкция. Сыновья – логичное продолжение. Редкая в наше время целостность композиции».
Перед уходом он вручил Джерси плотный коричневый конверт из грубой бумаги, запечатанный сургучной печатью с неразборчивым оттиском.
«Дубликаты архивных материалов, относящихся непосредственно к вашему объекту. Для сверки с вашими личными записями. Рекомендую ознакомиться. Расхождения, если таковые обнаружатся, могут быть… информативны».
Его рука в перчатке была прохладной и абсолютно сухой, как бумага. Он ушел так же тихо и необъяснимо, как и появился. Катерок растворился в серой, низкой дымке надвигающегося шторма, хотя звук его мотора Джерси не услышал – он будто выключился, отойдя на сто метров.
Вечером, в кабинете, под вой начинающейся бури, Джерси вскрыл конверт острым ножом для бумаги. Внутри лежала пачка пыльных, никому не нужных чертежей фундамента, схем вентиляции и… одна единственная фотография. Старый снимок маяка «Морская Кость», датированный 1932 годом. Он был сделан с абсолютно той же точки, что и его семейная фотография. Но на нем, у подножия гранитного исполина, никого не было. Только голые, мокрые от прибоя и покрытые лишайником камни, чахлая трава на вершине мыса и бесконечное, пустое, безоблачное небо. Словно кроме камня и неба здесь никогда ничего и не было. Джерси отложил снимок, смутно недоумевая, зачем ему это прислали. Предвестник одиночества? Намек на бренность всего сущего? Или просто случайная, ничем не примечательная архивная копия?
Он тогда не придал этому значения. А на следующее утро, после бессонной ночи, проведенной под душераздирающий вой шторма и скрежет металла, он, как обычно, подошел к столу, чтобы провести утренний ритуал. И застыл, как вкопанный.
На стекле фотографии, прямо над тем местом, где стоял Дэниел, расползлось мутное, молочно-белое пятно, похожее на морозный узор. Конденсат? Нелепая надежда вспыхнула и тут же погасла. Он снял рамку, взял свою мягкую фланелевую тряпку, ту самую, которой с религиозным тщанием протирал линзы, и начал водить по стеклу. Пятно не исчезло. Оно было
Сердце его пропустило удар, замерло, а потом заколотилось, как отбойный молоток, бьющий по металлической обшивке башни где-то у него в груди. Он поднес рамку почти вплотную к лампе с зеленым абажуром. И мир провалился у него под ногами в ледяную, беззвучную пустоту.
Это была не царапина. Не размытие от влаги. Не дефект старой эмульсии. Лицо Дэниела не было повреждено. Его
«Нет, – прохрипел Джерси, прижимая холодную рамку к груди так, что стекло затрещало. – Это… игра света. Влажность. Галлюцинация. Я устал». Но его руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью. Он вспомнил пустую фотографию 1932 года, присланную мистером Кроссом. И его холодный, бесстрастный голос: «Все на довольствии». Какое довольствие, какое место было у Дэниела теперь? Места не было. Была дыра. И дыра эта смотрела на него.
Три дня он прожил в состоянии психического паралича. Подходил к фотографии, вглядывался в пустое место, отходил, пытался заняться чем-то, но мысли возвращались к этому безупречному, чудовищному отсутствию, как железные опилки к магниту. Он рылся в своей памяти, как в заваленном чердаке, выискивая твердые, неоспоримые подробности о Дэниеле. Вспоминал, как тот, смеясь, учил его вязать «беседочный узел», однажды спасший им жизнь в лодке. Как показывал, с какой силой и под каким углом пускать плоские камушки «блинчиком», чтобы они прыгали по воде десять, пятнадцать раз. Как спорил с Майклом до хрипоты о том, кто сильнее – капитан Немо или Робинзон Крузо. Но воспоминания стали скользкими, неуловимыми, как угри. Они уплывали, оставляя после себя лишь смутное чувство тревоги, потери и зияющую пустоту, точно повторяющую ту, что была на фотографии.
На четвертый день, когда тишина в башне стала звенящей и невыносимой, он пошел к рации, но, вспомнив о шторме и вероятных помехах, махнул рукой и направился к старому, дубовому ящику с проводным телефоном. Линии, толстые и прорезиненные, уходили куда-то под воду, к материку. Набрал номер, который помнил наизусть, несмотря на двадцать лет почти полного молчания.
Трубку взяли после пятого гудка.
«Алло?» – голос Майкла был чужим, городским, раздраженным еще до начала разговора, отзвуком другого мира.
«Майкл. Это Джерси».
Пауза. За ней – тяжелый, усталый вздох, полный предчувствия хлопот и обязательств.
«Черт. Старина. Что стряслось? Сломался твой маяк? Продуло, что ли? Опять проблемы с генератором?»
«Нет… Все в порядке. Техника… работает. Майкл, мне нужно спросить… о прошлом. Очень важно».
Еще один вздох, более терпеливый, снисходительный, каким говорят с капризным ребенком или стариком.
«Ну, спрашивай. Только, ради бога, быстро, через пятнадцать минут у меня совещание у босса. Кризис какой-то».
Джерси, сжимая черную, потрескавшуюся от времени телефонную трубку так, что костяшки пальцев побелели, заговорил. О детских играх на галечном пляже, о том, как они строили замки из водорослей. О том, как отец, скрипя зубами, учил их чистить заевший механизм вращения линзы. О том, как они с братьями лазили на отвесные скалы за птичьими яйцами и чуть не сорвались. И наконец, пробившись сквозь ком в горле, дрогнувшим, надтреснутым голосом:
«Майкл, ты помнишь Дэниела? Ради всего святого, что с ним стало? Куда он пропал? Я… я не могу вспомнить. И тут на фото…»
Тишина в трубке стала густой, тягучей, как холодная смола. Она длилась так долго, что Джерси подумал, связь прервалась из-за шторма. Он уже начал трясти трубку.
«Дэниела?» – наконец произнес Майкл. Он произнес имя так, будто пробовал на язык что-то несвежее, странное, незнакомое. «Джерси, слушай меня внимательно. У меня нет ни времени, ни желания обсуждать твои… детские фантазии. У нас с тобой никогда не было никакого Дэниела. Никогда. Были ты да я. И папа с мамой. Точка. Конец истории. Ты опять за свое? В прошлый раз, когда ты звонил пьяный, ты рассказывал про какого-то говорящего кота, который якобы жил у вас в кладовке. Тебе нужна помощь, брат. Серьезно. Выпей таблетку. Иди поспи. На свежем воздухе поработай, вбей в землю кол, что ли».
Щелчок. Резкий, окончательный. Монотонные, равнодушные гудки заполнили ухо. Джерси медленно, будто в замедленной съемке, опустил тяжелую трубку на рычаг. Его руки дрожали мелкой, неконтролируемой дрожью, похожей на озноб. Он опустился на стул, уставившись в стену, на которой отсветы от волн, бившихся о скалы, рисовали безумные, пляшущие тени. «Никогда не было». Слова жгли, как кислотой.
Потом, движимый слепым, животным порывом доказательства, он вытащил из-под кровати старый дубовый сундук с кованными железными уголками – «семейный ковчег», как называла его мать. Перерыл все до дна. Вывалил на пол выцветшие рубашки в клетку, детские шерстяные свитера с оленями, пачки пожелтевших, неотправленных писем, открытки. И альбомы. Три толстых, кожанных альбома с металлическими застежками.
Конец ознакомительного фрагмента.
Текст предоставлен ООО «Литрес».
Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.
Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.