Майкл Бишоп – Самурай и ивы (страница 3)
— И что ты называешь открытым местом, где ты видишь здесь открытое место?
— Никто не был на открытом месте, — ответил он. — По крайней мере, те, кто родился здесь. Между городами нет открытых мест. Требуется, мисс Квикег, то, что называется
— Хорошо, я не буду держать его в квартире всё это время. Всё, я покупаю его. Сколько ты за него хочешь?
— Двести долларов.
— А какие доллары?
— Нашего Городского Ядра. Двести долларов Городского Ядра.
— Ты сумасшедший. Ты что, считаешь, что это у тебя денежное дерево, Басенджи?
Она наклонилась над ивой и стала скептически рассматривать её так, словно кора у деревца была из чистого золота.
— У меня это дерево уже тринадцать лет. А начала его выращивать ещё моя мать, и он был у неё не меньше двадцати лет. Другие бонсаи — можжевельники, вишня, клён — такого же возраста, если не старше. Одно или два деревца стали расти ещё до того, как воздвигли Купол. Моя мать получила их от …
— Если подержанные вещи так ценятся, то я — миллионер, Басенджи. — Она повернулась и пошла к теплице. — Ты совершенно прав, — сказала она, уже стоя у двери, ведущей в теплицу и магазин. — Я смогу позволить себе купить этот бонсай, если только проведу аукцион со старыми носками и ночными рубашками моих братьев.
Она ушла, а он остался сидеть возле вынутой из горшка и неуклюже подвязанной ивы. Услышав, как звякнул колокольчик над входной дверью, он начал насвистывать.
5. Интерпретация сна-кошмара
Саймону/Басенджи снился нехороший сон — не часто, но и не редко. До переезда на Девятый уровень этот сон вызывал нервное возбуждение и сильное ночное потоотделение — каждую третью или четвёртую ночь видения вставали перед ним словно появлялись на экране. Однако за последние четыре месяца, перебравшись пониже, он выработал что-то типа иммунитета к этим видениям. Они уже появлялись раз в неделю, не чаще.
Снилось ему следующее:
Каждый раз ему виделось, что он оказывается на полу в своей теплице под одним из столов, на котором стояли фуксии и герани. Как и мальчик-с-пальчик он был ростом с большой палец взрослого мужчины. Когда он смотрел на крышку деревянного стола, тот виделся ему так, как смотрится в реальности для обычного человека Купол свода над Городским Ядром. Басенджи прятался под столом, ожидая наступления ночи. И когда эта ночь искусственным образом ложилась на город (выключался день), он на коленках переползал из теплицы в патио, в котором он в повседневной жизни формировал слои у своих бонсаев и где он разговаривал с Квикег.
Маленькая оранжевая луна висела под Куполом, и небо вокруг неё выглядело наподобие фиолетовых траурных ленточек. Больше никаких огоньков не светилось в тех зданиях, что окружали его патио.
На Басенджи надето что-то типа шёлкового халата, напоминающего кимоно. В нём он смахивает на музыканта или поэта. Халат мешковат, и он хотел бы снять его, но не находил краёв, чтобы распахнуть.
Он стоял на куске каменной плиты и всматривался в деревянные полки, что простирались над ним на противоположной от входа стене. Он был настолько маленьким, что эти полки казались ему чем-то вроде каменных выступов на склоне горы. На самой верхней полке находилась ива в своём блестящем горшке, а рядом стояли все остальные бонсаи. Оранжевая луна (и как она там оказалась) давала света лишь столько, чтобы еле увидеть эту монументальность полок с бонсаями. Бескрайнее кимоно было плотно скреплено на его талии шёлковым поясом, и он несколько раз спотыкался об его полы на камнях патио. Он испытывал то, что банды подростков из богатых семей — “гребенщики” и “подъёмники” — называли “славой брызг”. Какой бы глупой не была эта фраза, она приходит в голову Басенджи и оскорбляет его своей жаргонной грубостью. И не только потому, что намекает на смерть.
Вскарабкавшись на самую верхнюю полку, устав и вспотев, он оборачивается и осматривает свои владения на патио. Как же они ничтожны даже для такого крошечного человечка как он сейчас. Его халат смотрится ещё смешнее, промокнув от пота. Басенджи вновь пытается его снять, но у него не получается — он словно запеленован в этот халат. Однако ему удаётся развязать золотой пояс на своей талии. Он наматывает его на руку. На одном из концов этого красивого пояса на одинаковом расстоянии друг от друга имелись кисточки. Басенджи, возможно, призвав энергию от своего настоящего спящего тела, пытается порвать этот пояс на кусочки. Но у него ничего не получается, и он начинает ходить туда-сюда по полке и разглядывать свои деревья.
Наконец он останавливается у самой старой ивы, имеющей более пышную форму и, тратя последние свои силы, влезает на китайский горшок. Там он привязывает пояс к дереву, преследуя какую-то цель. А потом вешает самого себя на этом поясе. Маленький человечек, никем не замеченный, висит на иве, болтаясь под листвой, нежной как вуаль. Перед его закатившимися назад глазами встаёт как упрёк видение падения и удара о бетон.
Но что это за воин такой, убивающий себя столь женским способом?
Эта мысль очень ранит его. Он Иуда для самого себя. Но затем ветка ивы обламывается, и Басенджи падает спиной обратно в горшок, на который с таким трудом взбирался и только с единственной целью — чтобы повеситься. Весь в синяках, соединённый золотой пуповиной с веткой ивы, он лежит и бесстыдно рыдает, то ли от разочарования, то ли от раскаяния за покалеченный бонсай — он и сам не знает от чего. Он надеется, что малиновка или кардинал (птицы, которые официально разводятся внутри Купола) прилетят и освободят его от оков, соединяющих с ивой, а потом заодно склюют и его кусок за куском.
Высоко над головой сквозь каскад листьев светит маленькая оранжевая луна — выцветший фонарь из тыквы.
После этого, как обычно, Басенджи просыпался весь в поту. Такие сны стали сниться ему заметно реже, чем это было раньше, но всё равно продолжали сниться. Кто ему был нужен, так это Иосиф — ну или Зигмунд Фрейд, — чтобы разгадать символизм сна. Хотя это он мог сделать и сам, в чём был совершенно уверен, если бы только действительно захотел этого. Но он не хотел. Совсем не хотел. Его сильно пугала это скрытая причина его ночного кошмара.
Тем не менее, две или три страницы в его потрёпанном блокноте были посвящены анализу этого кошмара.
6. Тай Костурко
За пределами магазина Кудзу в это время она размышляла, что две сотни долларов — это, ну очень плохая новость. И что Басенджи спятил.
Ладно, она не собирается возвращаться в их квартирку и ждать, пока он притащится туда после очередной рабочей смены (которую будет соблюдать или не соблюдать, как обычно он делает). И если у неё не было двухсот долларов, чтобы cпустить их сдуру за этот кустик в модном горшке, то сколько-то деньжат, чтобы пройтись по магазинам, у неё имелось, и она была уверена, что готова промотать несколько бумажек на что-то красивенькое — надо же было компенсировать подлый поступок Басенджи. А вечером в Кенотории Девятого уровня для всех катающихся на роликах будут организованы Ритмические танцы. И она может на них сходить. Это милое занятие, хотя одного часа для неё будет вполне достаточно.
Джорджия/Квикег очень быстро, как только могла, вернулась к зданию Нового Персикового Дерева. Компания “парней-ящериц” — более вредных, чем “подъёмники”, — тусовалась у обшарпанного угла. Ей не нравились взгляды некоторых из этих сутуловатых ребят, которые они бросали на неё. Басенджи как-то рассказал ей, что однажды вечером его побили недалеко от магазина Кудзу. С тех пор он не носил с собой денег и не хранил их в своём магазине, и “сутулые”, а также другие хулиганы больше к нему не приставали. Это происшествие, о котором Басенджи рассказал мимоходом, очень сильно впечатлило Квикег: оно показало ей, что этот район может и не очень страшен, но будет похуже Бондвиля. В принципе, её никогда не страшил Бондвиль, в нём она не встречала опасных дорог.
Тем не менее, она уже два раза приходила к Басенджи в магазин, разве не так? Прямо, через кирпичную пыль и эти выбоины, мимо этих безработных уличных “ящериц” (и чёрных и белых), жарящихся на солнце у старых стен. Но этого хватит — больше она не пойдёт сюда.
Подойдя к зданию Нового Персикового Дерева, она замедлила ход. Её быстрый стремительный шаг переменился на грациозные детские шажочки, так как она оказалась перед витринами магазинов. Она стала разглядывать товары, разложенные на полках за тонированным стеклом, при этом отражение её собственной высокой фигуры накладывалось на вид этих товаров — словно это какой-то красивый яркий чувственный фантом с важным видом расхаживал среди полок. Твои ритмические танцы, подумала она горько. Ладно, к чёрту, она куда-нибудь зайдёт. Это обычное для неё дело. Вначале покупки.
Квикег вошла в колоссальный пахнущий парфюмом вестибюль с эскалаторами самого большого в городе супермаркета — сборища для богачей — одного из редких универсальных магазинов, работавших ещё с до-Эвакуационных времён. Сейчас он принадлежал Городскому Ядру, и его здание не сильно было похоже на первоначально воздвигнутое, чьё огромное изображение висело в металлической рамке и вращалось над головами покупателей, запрудивших этот вестибюль. Квикег бросила на это изображение небрежный взгляд и, вступив на эскалатор, стала подниматься на следующий уровень, расположенный довольно высоко над вестибюлем, откуда открывался прекрасный вид на две пешеходные зоны на улице.