Майкл Бишоп – Белые выдры детства (страница 10)

Прендик уставился на меня:

– И что? На что ты намекаешь?

– Ты должен хорошенько подумать, как мы можем воспользоваться твоим доступом к телу Безмятежного, и придумать какую-нибудь простую вещь, именно простую.

Он долго смотрел на меня, потом повернулся обратно к воде и бросил в залив последню жменю пепла. Наш разговор закончился, но я видел, что он о чём-то размышляет. Я словно видел его мозги, видел, как эмоции пробегают по его интеллекту, и видел, как его мозги превращаются в мозги белого коралла, а от них в мозги какого-то более сложного существа – запертого, но свободного. Ветер обдувал горлышко пустой амфоры, и она стала издавать низкие басовые звуки пустоты.

Мы ушли с набережной.

Три дня спустя Прендик позвал меня посетить его театр хирургии, причём на целый день. Никогда ещё он не делал ни мне, ни кому-нибудь ещё из членов своей семьи такое предложение. Я понял, что причина этого приглашения связана, безусловно, с тем нашим кратким разговором на набережной.

Обычно, каждое утро Прендик проводил по два часа во дворце Наварха, независимо от того нужен ли он был Безмятежному или нет. Затем он в повозке спускался по булыжным улицам, застроенным красно-розовыми терракотовыми жилыми зданиями, к заливу, где среди покрывшихся солью набережных высилось одно крупное здание, воздвигнутое Совершенными. Все называли его Больничным Домом, и внутри его находился театр хирургии.

Монументальное сооружение из алюминия и стекла с окнами, поляризованными для солнечного света, Больничный Дом возвышался на пятнадцать этажей ввысь над заливом Прелестный Угольный Мешок. Он располагался на круглой огромной площадке, которая словно плавала на воде залива. Под водой в большой цилиндрической колонне, над которой Совершенные и возвели свой символ милости, можно были попасть в антисептические помещения – столь обширные, что в них гуляло эхо, – театра хирургии. Но только если вам посчастливилось получить приглашение туда. Из центрального помещения посетителю открывалось большое панорамное окно гигантских рамеров со стороны открытого моря. Окно в подводный мир. Когда через неподвижные воды Карибского моря виднелось преломлённое в них небо, дальше в заливе можно было угадать колышущуюся крышу Затопленной Библиотеки.

Человек в халате провёл меня в центральный зал этого цилиндрического сооружения и удалился.

Я стоял в одиночестве в этой необъятности, заполненной яркой медью и сильными запахами спирта и чего-то ещё, похожего на зверинец. Подняв голову, я увидел, что вокруг верхней половины цилиндрического корпуса располагался ярус помещений, и там на площадке, держась за перила, стоял Прендик и смотрел вниз на меня. Он ничего не говорил.

Я пробирался через хирургическое оборудование, которое находилось на центральном этаже, пока не оказался прямо под ним. Его лицо светилось безумием человека, связанного с морем и морскими созданиями и питающегося галлюциногенами кораблекрушений и смерти. Фактически, он выглядел, как поэт – так должен был выглядеть и Марк-Крайер Рейнз вскоре после «личной трагедии». Но Прендик продолжал молчать. Наконец, чтобы вызвать хоть какую его реакцию, я плюнул на руки и стал нагловато отплясывать чечётку на скользком льду.

– Прекрати это, – сказал Прендик, – и давай поднимайся наверх. Вот по этой лестнице.

Я увидел лестницу и поднялся к нему. Двери с металлическими панелями, закрывавшими окошки на дверях, шли по контуру этого яруса – их было то ли десять, то ли двенадцать. Все они были закрыты и даже запечатаны, но на этом этаже животный запах перебивал запах спирта. Я догадался, что за закрытыми дверями находились те, кто производил этот запах. Но данная мысль ничуть не побеспокоила меня. Внешне я был расслаблен и даже весел. Прендик, похоже, приходил в себя, и скоро у нас будет план.

– Что это? – спросил я. – Тюремный блок для собак, которых ещё не сожрали фовисты?

– Давай не будет терять время, Марк-Крайер. Я покажу тебе, что это такое. – Он подошёл к одной из дверей с окошком и сдвинул панель, закрывавшее его, словно он был средневековым тюремщиком в темнице своего повелителя, только вот Прендик, в какой-то мере, и был этим повелителем. Медная панель аккуратно отъехала в сторону. Меня словно обдало зловонием – липким, как дохлая рыба. Мгновенно, как только панель отъехала, это зловоние обволокло слизистую оболочку моего рта и носа словно прогорклым маслом. Я отступил от окошка.

– Бог мой, Ивз!

– Посмотри, чёрт возьми. Обернись и посмотри.

Моё самодовольство сменилось тревогой. Я внимательно посмотрел ему в глаза, а потом заставил себя заглянуть в мерцающую глубь камеры. Она была аккуратной, стены сияли, пол был безупречно чистым, так что вонь происходила от седого существа, что располагалось в правом углу камеры. Это было нелепое приземистое животное.

Прижавшись в углу к двум стенам, оно, казалось спало, сложив лапы перед собой на животе. Белая шерсть – немного облезлая и редкая – придавала зверю вид почтенного джентльмена, переживавшему нелучшие времена. Хотя туловище у него было слишком длинным, задние ноги оказались короткими и деформированными, и под тонким слоем лобковых белых волос были видны его половые органы. Центральный – набухший, с замысловатой сетью вен, – явно не имел отношение к тому телу, которому принадлежал. Но несмотря на рыбий смрад, который обдал меня несколько секунд назад, я решил, что это животное есть кто угодно, но только не хищник.

Я снова отвернулся от окошка.

– Оно не крупное и выглядит похожим на морскую выдру. – Запоминающий запах этой плоти, сокровенной и морской, что окутывал нас в тот рождественский день. – За исключением размеров головы и конечностей. И гениталий, как у примата. Насколько я могу судить, Ивз, ты довольно жестоко с ним обращался.

– Ты плохо смотришь. Посмотри ещё раз.

– Бога ради, – проговорил я с некоторым раздражением. – Для чего?

– Посмотри, Марк-Крайер. В это время я бужу его, так что ты сможешь сделать правильное суждение. Но я доволен, что ты находишь его похожим на морскую выдру – я к этому и стремился. – Он подвигал медную панель туда и обратно по окошку, вызвав лёгкое звяканье. – И посмотри теперь, – приказал он.

Раздражённый, сбитый с толку, слегка напуганный тем существом, которое мне продемонстрировали, я опять заглянул в окошко. Существо не двигалось, но теперь его глаза были открыты, и в них светился страх. Без всяких сомнений, оно помнило, как Прендик резал его ножом, когда ещё анестезия не подействовала.

И тут меня поразила ненормальность его позы в углу – вяло свисающие лапы и рассеянные, но напряжённые глаза. Что-то было в чертах этого существа настораживающее и раздражающее. Его голова была опущена, и только его глаза – устремленные вверх из-под лохматой искалеченной брови – вызывали у меня приступ стыда, потому что это были глаза человеческого существа, которое попало в ловушку, но является разумным. Существо, казалось, не способно было поднять голову, лежавшую на груди, но его испуганные глаза постоянно закатывались и демонстрировали нам красноречивый полумесяц бельма.

Я опять повернулся к Прендику. В ужасе я пожал плечами.

– Эта выдра была человеком, Марк. Этот человек был твоим другом на острове Мариголд. Я забыл его имя. Ты понял смысл того, что я тебе только что сказал?

– Хуэрта? – спросил я недоверчиво.

– Да, Хуэрта. Я забыл его имя – слишком давно Безмятежный приказал мне сделать это.

– Сделать это, – как эхо повторил я и уставился на Прендика. Безумие светилось на его измученном лице, слегка просветлённом профессиональной отстранённостью. В том, как он говорил, совсем не отражалась колоссальное несоответствие между «сделать что-то» и душераздирающим фактом превращения человека в животное. На его лице было запечатлено безумное спокойствие, а его опухшие глаза выражали самодовольную отчуждённость от реальности. Как я понял, Прендик превратился в архетипичный образ сумасшедшего учёного, – и стоит отметить, что это безумие в нём произросло от дистилляции вездесущего зла Наварха. Но меня удивило и моё собственное безумие. Как я мог упрекать обезумевшего за те чудовищные злодеяния, которые он совершил в своём безумии. Как я мог осуждать отца Марины за то, что он поддался злу, которое охватило и меня. Я повернулся к окну камеры. Не обращая внимания на вонь, я закричал непонятному существу, сгорбившемуся у стены: – Хуэрта! Хуэрта! Это Марк-Крайер. Я хочу освободить тебя отсюда! Я постараюсь тебе помочь!

Хуэрта не двигался, но его глаза … его глаза смотрели на меня с укором.

– Я лишил его мозга, – сказал Прендик. – Так что он ничего не соображает.

– Зачем? Зачем ты это сделал с ним?

– Потому что этого хотел Безмятежный. Он сказал мне, что хочет содавать существа, подобные на это, – из фовистов, так как такие существа лучше всего подходят природе фовистов. Если бы я отказался это сделать, я бы осудил свою семью на смерть. Понимаешь, Марк-Крайер. Я не хотел рассказывать тебе об этом.

– Понимаю, – ответил я и, взявшись за поручни на балконе, посмотрел через весь зал в огромное окно, в котором море прижималось к стеклу, словно женщина к своему любовнику. Кристалльная двусмысленность.

– На пороге века Безмятежный приказал мне сделать несколько экспериментальных операций с кадаврами. Для меня это была простая работа, позволявшая не находиться долго вне дома. Но два года назад, может чуть больше, он потребовал, чтобы я создал диковинных существ лично для него из обычных человеческих созданий, и чтобы эти существа были меньше человека. Я использовал в качестве опытных образцов животных – живых и вымерших. – Прендик указал на дверь, расположенную в нескольких метрах ниже того уровня, на котором мы стояли. – Там один из представителей проточеловека – из очень далёкой эры, предшествовавшей эпохе Холокоста. В книгах его называют Homo Habilis. Думаю, я всё с ним сделал очень хорошо – по крайней мере, отталкиваясь от его анатомии.