Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 92)

Только наступление, начатое 15 июля, оказалось неудачным, и контрнаступление союзников, имевшее место тремя днями позже, удалось остановить только с большим трудом. 22 июля Гинденбург посоветовал Вильгельму вернуться в Спа. Кайзер был повергнут в уныние. Он называл себя разгромленным полководцем и просил штабистов отнестись к нему мягко. На следующий день он поведал им, как в бессонную ночь перед ним предстали все его английские и русские родственники, а также министры и генералы, служившие во время его правления (несомненно, во главе с Бисмарком). Только маленькая королева Норвегии была добра к нему. Кайзера особенно тревожил сектор между Альбертом и Мондидье, и именно там 8 августа прорвались британцы. Впервые моральный дух германских воинов оказался подорванным, особенно под напором танков. Людендорф в своих мемуарах назвал этот день «черным днем немецкой армии». Следующие два дня Вильгельм вел себя с достоинством. Он избегал упреков, говорил, что от войск ожидали слишком многого, и поддерживал Людендорфа, желавшего уйти в отставку. Но еще он сказал: «Так может продолжаться бесконечно долго. Мы должны найти способ изменить ситуацию». 13 августа прибыл Хинце. Людендорф признал, что не видит перспектив наступления – противник настроен слишком решительно, – и потому, по его мнению, единственный способ – измотать его грамотной стратегической обороной. Но на совете, собравшемся на следующий день, он предоставил повторять это Хинце, а сам ограничился обличением пораженчества на домашнем фронте. Гинденбург считал возможным удержать войска на французской территории и, в конце концов, навязать мир на германских условиях. Вильгельм успокаивал себя рассказами о проблемах противника и надеждами на то, чего можно добиться на домашнем фронте с помощью пропаганды. Мира следует добиваться переговорами, но начало переговоров лучше отложить на потом, до наступления паузы в сражениях. О капитуляции пока никто не думал. Неделей позже Хинце заверил рейхстаг, что нет «оснований сомневаться в нашей победе. Как только усомнимся, сумеем ли победить, мы будем разгромлены». К этому времени Вильгельм перебрался в Кассель, желая быть ближе к Доне, у которой начались проблемы с сердцем. Как-то раз, когда они сидели на террасе, кто-то принес картину и спросил кайзера, не он ли ее нарисовал. Вильгельм ответил, что нет, и добавил: «Будь у меня талант этого человека, я был бы художником, а не императором и не оказался бы сегодня в таком ужасном положении».

В начале сентября Баллин попытался донести в Вильгельма реалии ситуации, но ему не позволил Берг. Он настоял на своем присутствии на беседе и не допустил обсуждения серьезных вопросов. 10 сентября был проведен пропагандистский эксперимент на домашнем фронте: кайзер прибыл на завод Круппа и выступил перед рабочими. Успех ему не сопутствовал. Новый прорыв британских войск в Аррасе и Камбре привел к приступу невралгии, которая, по собственному признанию кайзера, граничила с нервным срывом. Вильгельм сутки пролежал в постели, после чего объявил себя снова обновленным. К сожалению, такое же лечение было недоступно Людендорфу, которому четыре года непрерывной активности – как, впрочем, всей германской армии и германскому народу – не прибавили оптимизма и энергии. Несколько прошедших месяцев он был подвержен неожиданным припадкам ярости, зато теперь ощущал полное изнеможение. 27 сентября капитулировала Болгария, поставив под угрозу снабжение Германии румынской нефтью. 28 сентября Людендорф сказал Гинденбургу, что единственный способ избежать краха на поле боя – просить перемирия на основе четырнадцати пунктов президента Вильсона. Вместе они на следующий день пошли к хозяину и, вопреки хвастливым предсказаниям, которые так часто делали, признали, что проиграли войну. Перемирие следует заключить немедленно. Вильгельм отнесся к ним с большим вниманием, чем зачастую встречал от них, выслушал без удивления и волнения. Тринадцатью годами ранее он советовал царю, как вести себя в подобной ситуации: «Национальная честь – очень хорошая вещь сама по себе, но только в случае, если вся нация настроена поддерживать ее всеми возможными средствами. Но когда нация показывает, что с нее хватит, и она уверена, что tout est perdu fors F’honneur[74], для правителя разумно – безусловно, с тяжелым сердцем – заключить мир».

Теперь Ники был мертв, и Вилли пришлось столкнуться с кризисом самому. Он сказал штабистам, что предпочел бы узнать все факты заранее. Армия измучена. Баварские и саксонские дивизии сдаются в полном составе. Война окончена, но совсем не так, как можно было ожидать. Хинце было приказано предпринять необходимые шаги. Вильгельм заявил, что германский народ вел себя очень храбро, но его подвели политики.

Неудачей немцы были обязаны не столько политикам или даже солдатам, сколько системе, взглядам на мир. Немцы слишком часто видели, что их энтузиазм разбивается о нехватку железа и людей, что прониклись некритическим восхищением силой. Чтобы получить то, что они считали своим по праву, достаточно было обладать упорством. Такие добродетели, как мужественность, уверенность в себе, смелость и дисциплина, преувеличивались до грани искажения. В итоге нация утратила способность объективной оценки и самих себя, и других народов. Феноменальный прогресс ударил им в головы. Многие пороки, отмеченные в этой книге, – излишние качества, которые требовались от императора, преимущество военных над гражданскими лицами, ложные оценки силы Германии, иллюзия величия военных целей – все это симптомы базового культурного заболевания. На самом деле суждения презираемых гражданских лиц, особенно опороченных социалистов, были, как правило, более здравыми, чем суждения элиты. Но элита была настолько непоколебимо уверена в своей превосходящей мудрости, что многим ее членам пришлось умереть, а остальные оказались дискредитированными, прежде чем альтернативная точка зрения стала политически эффективной. Следствием стало то, что ответственное правительство начало германскую карьеру с воспоминаний о неприятностях и неудачах, и эти воспоминания стали причиной последующих бед.

Теперь наступил судьбоносный момент: старая система больше не могла существовать. Победоносная Антанта сделала ее ликвидацию одной из своих главных целей. Сказав Вильгельму, что необходимо перемирие, Людендорф одновременно объявил Гертлингу, что настало время внесения изменений в правительство или его воссоздания на более широкой основе. Большинство партий рейхстага с растущим нетерпением настаивали на скорейшем внесении перемен, обещанных четырнадцатью месяцами ранее. Хинце заявил, что революция сверху – единственный способ предотвратить революцию снизу. В день, когда Вильгельм отдал приказ о заключении перемирия, он сообщил о своем желании, чтобы германский народ более эффективно, чем раньше, участвовал в управлении своей судьбой. Соответственно, он решил, что мужчины, обладающие уверенностью, должны принимать больше участия в работе правительства. Только вежливые обтекаемые фразы не могли скрыть тот факт, что внутреннее поражение шло рука об руку с внешним. У Вильгельма случился приступ ишиаса, и он был вынужден ходить с тростью. Он выглядел сломленным и старым. Гертлинг не желал принимать участие в дальнейших событиях. Он предвидел, что парламентское правительство будет централизованным, и не желал способствовать унижению Баварии. Следовало найти нового канцлера. Этому процессу совсем не помогал Людендорф, который, желая не допустить прорыв, договорившись о перемирии, вел себя как кот на раскаленной крыше. Ворвавшись в комнату, где кайзер консультировался с Бертлингом, он спросил, готово ли к работе новое правительство, на что Вильгельм ответствовал: «Я не волшебник». Берг, с другой стороны, выказывал небывалую активность, рассуждая о том, кого можно назначить, а кого нет, и в результате оказался в числе отвергнутых.

Первым демократическим канцлером Германской империи стал принц Макс, наследник великого герцогства Баденского, которое уже некоторое время управлялось коалицией либералов и социал-демократов. Несколькими неделями ранее принца убедили предложить свои услуги Вильгельму вместе с программой, включавшей мирные переговоры, как только стабилизируется Западный фронт. Но программа все-таки не дотягивала до полноценной парламентской системы. Предложение в то время было отвергнуто, а когда его все же приняли, его выполнение стало невозможным. Теперь Макс занял свободное место с неохотой. «Я думал, что следует прибыть за пять минут до назначенного часа, но оказалось, что на пять минут опоздал». Он надеялся иметь возможность лично выбрать для себя команду и выступал категорически против поспешного обращения к союзникам. Только еще до того, как он сумел начать эффективно действовать, лидеры партий были призваны, чтобы услышать от представителя Верховного командования заявление, аналогичное тому, что сделал Гинденбург своему хозяину: «Мы больше не сможем победить. Дабы избежать дальнейших жертв, его величество получил совет выйти из боя. Каждый лишний день ухудшает положение и повышает опасность того, что противник поймет, насколько мы слабы». Никто из депутатов не осознавал, до чего дошло дело, и результатом стал ужас. Даже социалист Эберт побелел как бумага и какое-то время не мог вымолвить ни слова. Штреземан выглядел так, словно его ударили. Консерватор Вальдов ходил взад-вперед по комнате, повторяя, что остается только застрелиться (чего он, впрочем, не сделал). Хейдебранд подвел итог одной фразой, которая надолго осталась в истории: «Нас обманули и предали» (Wir sind belogen und betrogen). Независимый социалист Хаасе между тем прокричал: «Теперь они наши!» Поэтому не было споров, когда партии настояли, чтобы большинство кабинета было выбрано из их рядов. А социалисты обусловили свое вхождение в кабинет внесением изменения в конституцию, которое сделало бы должность сравнимой с местом в рейхстаге. Теперь канцлер был ответствен перед рейхстагом, и власть над вооруженными силами перешла от кайзера к министрам. Таким образом, парламентское правительство появилось в Германии как уловка обанкротившегося режима, а не как право, на котором настоял народ. Тем не менее насмешки по этому поводу едва ли уместны. Чтобы настоять на появлении такого правительства раньше, нужна было возможность мобилизовать очень большие силы. То, что состояние общественного мнения не позволяло это сделать, – один из фундаментальных фактов истории Германии. Демократам не хватало не так готовности воевать, как способности убеждать.