Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 83)

Как только была объявлена германская мобилизация, пришла телеграмма от германского посла в Лондоне, которая из-за неверной трактовки реплики Тиррела заставила германских лидеров какое-то время думать, что Британия все же сохранит нейтралитет, если Германия не нападет на Францию. Вильгельм потребовал шампанского. Оказывается, войны на два фронта все же можно было избежать. Вызвав Мольтке, он приказал, чтобы германские войска были остановлены на французской границе, а основные силы были брошены против России. Генерал был в шоке. Если выполнение планов мобилизации будет прервано в середине, последует хаос, но не только. Германия (как и Британия, но с меньшими оправданиями) предусмотрела только один стратегический случай. Ранее также был план наступления на восток, но в 1913 году он был отброшен как избыточный. Над кайзером часто смеялись, когда он сказал Мольтке: «Ваш дядя дал бы мне другой ответ». Но подразумеваемая критика являлась вполне весомой. Хотя вопрос не был снят. По германской конституции ответственность за координацию деятельности военной и гражданской сфер правительства была возложена на императора. Вильгельм никогда не осознавал, что это значило, не говоря уже о том, чтобы поработать в этом направлении. Более того, он всегда давал резкий отпор гражданским министрам, желавшим высказать свое мнение по военным вопросам, и всегда старался повернуть обстоятельства так, чтобы они не высказывали свое мнение по политическим последствиям планов военных. Трудно сказать, какая сложилась бы ситуация. Если бы альтернативный план существовал, если бы Германия организовала оборону на западе, не переходя границ, и направила свои основные силы на восток, как только Россия напала на Австрию.

Хотя Мольтке так никогда и не восстановил энергию и присутствие духа после вмешательства кайзера, его замешательство (которое распространилось на вопрос использования железных дорог Люксембурга) длилось недолго. Часом позже кайзер получил телеграмму от короля Георга, которая показала, что предыдущее донесение было вводящим в заблуждение. На следующий день он услышал, что Грей призвал Германию и Францию уважать нейтралитет Бельгии. Но хотя Вильгельм записал: «Вот чем будет решена английская интервенция против нас» и в прошлом неоднократно заверял бельгийцев, что их подозрения в отношении Германии не обоснованы, он не выразил протест, когда 2 августа послу в Бельгии было велено открыть запечатанный конверт, присланный ему четырьмя днями ранее, и предъявить правительству Бельгии содержащийся в нем ультиматум. Позже Вильгельм утверждал, что был вынужден подчиниться военному графику, и в какой-то степени это так. Только ему следовало благодарить исключительно самого себя, если последствия этого графика застали его врасплох, равно как и за то, что, всеми силами подталкивая австрийцев к грани, он оказался неспособным вернуть их обратно. Когда на встрече прусских министров 3 августа Бетман объявил, что участие Британии в войне неизбежно, Тирпиц, говорят, воскликнул: «Тогда все потеряно!» А Мольтке примерно в это же время заявил: «Слава богу! Лучше уж пусть английская армия будет передо мной – ее я могу победить, чем Англия будет хранить недоброжелательный нейтралитет за пределами моей досягаемости».

Так вышло, что 4 августа кайзер Вильгельм пригласил членов рейхстага в белый зал берлинского замка и сообщил им, что, несмотря на упорное стремление к миру, Германия находится в состоянии войны. Австрия была вынуждена напасть на Сербию, Россия вмешалась, договорные обязательства и интересы заставили Германию поддержать своего союзника. Никто не удивится, сказал он, если Франция, так часто отвергавшая германские инициативы, поддержит Россию. О Британии, отношение которой до сих пор оставалось неопределенным, кайзер не упомянул. Ситуация стала результатом не временного конфликта интересов или дипломатических интриг, а давней зависти к силе и развитию Германии. В то же время Германией движет не жажда завоеваний и желание удержать то, что у нее есть. Она взялась за меч с чистыми руками и чистой совестью. С балкона он уже объявил ликующей толпе, что отныне не знает никаких партий – знает только немцев.

Несколько анекдотов будут уместны для завершения истории. Двадцатью годами ранее фон Кёллер, прусский министр внутренних дел, сказал: «Хочется верить, что у нас не будет войны, пока на троне Вильгельм II. Он потеряет самообладание. Он трус».

В день начала войны финансист Ратенау сказал другу: «Кайзер никогда не проедет на белом коне со своими рыцарями через Бранденбургские ворота как покоритель мира. В день, когда он это сделает, история лишится своего значения».

В финальном интервью с германским послом 5 августа Грей сказал, что Британия будет всегда готова посредничать, когда Германия пожелает завершить войну. «Мы не хотим сокрушить Германию – только как можно скорее восстановить мир». Узнав об этом, кайзер заявил: «Лицемерный лжец, скользкий как угорь».

Примерно в это время Жюль Камбон сказал своему британскому коллеге: «Сегодня в Берлине три человека, которые сожалеют о начале войны: вы, я и кайзер Вильгельм».

Говорят, что Вильгельм как-то раз заявил: «Подумать только, Георг и Ники меня обманули. Была бы жива бабушка, она бы не позволила такому случиться».

Глава 11

Расплата

На Рождество газета «Франкфуртер цайтунг» опубликовала статью с обсуждением высказывания Клаузевица, что война – это продолжение политики другими средствами. Она заканчивалась утверждением, что военная позиция должна быть подчинена политической, поскольку, если случится обратное, это будет абсурд. Статья разозлила кайзера; он счел ее завуалированной критикой начальника штаба и его лично. По его мнению, во время войны «идиоты гражданские» должны держать рты закрытыми, пока солдаты не разрешат им говорить. Вильгельм, конечно, не дошел до того, чтобы держать свой собственный рот на замке, но он считал себя больше военным, чем политиком. В конце концов, он – Верховный главнокомандующий всех вооруженных сил. Ему приходилось больше скрывать от общественности, чем в мирное время, и потому он несколько утратил контакт со своими гражданскими подданными. Чаще всего он произносил речи перед войсками. Он посещал Берлин лишь время от времени, а на протяжении следующих четырех лет проводил практически все свое время в штабе или в непосредственной близости к нему. Штаб перемещался из Кобленца в Люксембург, затем в Шарлевиль, оттуда на восток в Познань и Плесе, обратно в Кройцнах и, наконец, в Спа. Иногда он жил в королевском поезде, который приобрел практичный зеленый цвет.

Такое положение в целом не было удачным. Действия кайзера во время мирных маневров не поощряло военных давать ему право голоса в решении текущих вопросов. Во второстепенной области – политики – он мог вести себя как хотел, но, когда дело доходило до национального занятия пруссаков, он должен был действовать как конституционный генералиссимус. Члены штаба, как правило, были слишком заняты, чтобы уделять ему время, и никто не желал брать на себя ответственность, допустив его близко к линии фронта. Это означало, что ему почти нечего было делать, и лишь очень немногое из того, что он делал, действительно имело значение. Он сказал Максу Баденскому: «Если народ Германии думает, что я Верховный главнокомандующий, он жестоко ошибается. Генеральный штаб ничего мне не говорит и никогда не просит моего совета. Я пью чай, гуляю и пилю дрова, что доставляет удовольствие моей свите. Единственный, кто немного добр ко мне, – это глава железнодорожного департамента [генерал Грёнер], который рассказывает мне все, что он делает и намерен сделать».

Тем временем работа по координации деятельности армии и флота друг с другом, а также с внутренними делами и дипломатическим фронтом, столь важная для страны, ведущей военные действия, шла автоматически. Вильгельм проводил больше, чем обычно, времени со своей свитой – адъютантом фон Плессеном, которому в 1914 году исполнилось 73 года, главой военного кабинета фон Линкером (63), главой морского кабинета адмиралом фон Мюллером (62) и главой гражданского кабинета Валентини (49). Канцлер, проведя первые четыре месяца в штабе, счел необходимым срочно вернуться в Берлин, оставив вместо себя офицера связи. «Гидра» – так свиту называли окружающие, не слишком ей симпатизировавшие, – это были добросовестные и преданные слуги, и все, кроме фон Плессена, были смещены из-за отказа принять консервативное мировоззрение во всей его непродуманности. Но их связи были ограниченными, и все они, как и их хозяин, страдали от того, что отрезаны от сражающихся войск, политических кругов в Берлине и от простого народа. Вместо того чтобы объединить вокруг себя нацию – эту функцию мог выполнить только кайзер, – Вильгельм умудрился создать впечатление, что жил в стороне, вдали от трудностей и солдат, рабочих и их семейств.

Собственно говоря, так и было. Описания придворного меню разнятся. Некоторые авторы пишут о гороховом супе, колбасе и сыре, зато другие упоминают о пиршествах с шампанским по поводу победы, действительных или мнимых. Ничто не указывало на то, что Вильгельм сам настаивал на роскошной жизни. И если он утверждал, поедая сухарики с маслом и выпечку, что придерживается того же рациона, что его подданные, объяснение этого явного лицемерия, вероятнее всего, заключается в его незнании, чем на самом деле питаются подданные. В любом случае, влиятельных гостей из-за границы не только развлекали, но и старались создать у них самое лучшее впечатление о Германии в военное время. Начальники столовых считали, что о них будут судить по богатству стола, и всеми правдами и неправдами старались обеспечить лучшее. Идея о «справедливой доле» не приходит к придворным сама по себе. Дона в этом плане оказывала неудачное влияние. Она считала своим долгом холить и лелеять супруга, чтобы он мог выполнять свои нелегкие обязанности.