Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 77)
3. Они могли так устроить свои дела, чтобы добиться союза с другими морскими державами, тем самым вернув в жизнь теорию риска. Только чтобы умиротворить Францию, немцам пришлось бы вернуть Эльзас-Лотарингию, а чтобы привлечь на свою сторону Россию – бросить Австрию. Ни один из этих курсов Германия не была готова принять. Италия, вероятнее всего, присоединится к Франции и Британии, а слишком много разговоров о «желтой угрозе» не смогут не отпугнуть Японию. Могли ли они привлечь на свою сторону Америку – вопрос неясный и довольно интересный.
4. Они могли нацелиться на разгром своих врагов на суше – Франции и России, – проведя быстрые военные кампании. Тем самым они получили бы источники снабжения, независимые от морской блокады, а также мощную экономическую базу, достаточную, чтобы обогнать Британию в постройке кораблей. Эта идея была особенно популярна в начале войны, и немецкие военные определенно считали, что победа будет быстрой. В 1911 году Вильгельм заявил, что «нелепо» обвинять Германию в стремлении господствовать в Центральной Европе.
«Мы, собственно, и есть Центральная Европа, и вполне естественно, что другие, меньшие народы тянутся к нам. На это британцы возражают, ввиду несоответствия такого положения их теории о балансе сил, иными словами, их стремлению по собственному хотению натравливать одну европейскую державу на другую. Им совершенно не нужно установление единого континента».
Германские историки и раньше, и сейчас утверждают, что так называемый баланс сил на самом деле необходимое условие британского господства и что, превзойдя его, Германия сослужит хорошую службу всем европейским странам, повысив их шансы на истинную свободу. Только по не вполне ясным причинам этот довод не привлек большого числа сторонников германского дела. А опыт 1940–1945 годов предполагает, что до того, как у Германии появился бы шанс укрепить свои быстрые победы, против нее сложилась бы мощная коалиция с Британией во главе. Таким образом, риск, связанный с этим курсом, был так же велик, как ставка[67].
Все возможные пути к мировому могуществу связаны с множеством неопределенностей, и ни один не может гарантировать успех. Но вместо того, чтобы выбрать одну из альтернатив и старательно ей следовать, Германия на практике колебалась между всеми четырьмя, тем самым минимизировав свои шансы на успех. Несмотря на широко распространенное в Британии мнение, эмоции играли слишком большую роль в выборе британской политики, а рациональные расчеты – слишком маленькую. Система правительственного управления позволяла слишком многим различным индивидам периодически иметь право голоса в выборе курса, превращая его в зигзаг. Идеи о правах Германии были слишком жесткими. Существующая атмосфера делала реалистичную оценку ее положения труднодостижимой, и неудивительно, что она подгоняла войну, которую имела мизерные шансы выиграть. Единственный способ для Германии избежать проблем – довольствоваться, как это делал Бисмарк, своим европейским положением. Только, учитывая настроения тех дней, подобная пассивность была немыслимой. Как писал лондонский корреспондент германской газеты в 1912 году, «англичане привыкли главенствовать в мировых делах, а постоянно возрастающее число немцев больше не хотят играть вторую роль». Эрцбергер в 1914 году заявил: «Мы не можем достичь понимания с Англией ценой наших морских вооружений. Национальные интересы мешают такому пониманию… Добровольный отказ от строительства флота, согласно нашему мнению, станет концом германской политики мировой державы».
Вывод можно сделать следующий: германские желания не совпадали с германскими возможностями. Но предполагать, что желания можно было контролировать, значило предполагать наличие другого социального порядка в Германии, иными словами, другого хода ее ранней истории.
В 1910 году Бетман попытался выполнить обещание, данное Вильгельмом двумя годами ранее, – дать прусскому избирательному праву «органичное развитие». Предложенные изменения – сравнительно небольшие – были приняты нижней палатой, которая после выборов 1908 года включала семь социалистов и, скорее всего, поддержала бы и более радикальные перемены. Но верхняя палата настояла на внесении реакционных поправок, неприемлемых для нижней палаты. Единственный способ провести первоначальные предложения – создание парламентских пэров. Любое подобное предложение терпело неудачу из-за убеждения, что кардинальные меры могут выпустить на свободу некие неконтролируемые силы, и потому исключались. Министры были убеждены, почти так же, как кайзер, что трехуровневая избирательная система являлась важнейшим оплотом против превращения империи в парламентскую демократию, и нет смысла делать то, что может подвергнуть ее риску. Самое большее, на что можно надеяться, – это «починить» ее на скорую руку, достижением соглашения. И как только стало ясно, что никакого соглашения не будет, от попыток «починки» быстро отказались.
После краха блока Бюлова Бетман начал «править партиями». На практике это означало поиски большинства везде, где он мог его найти. Только определенные тенденции, соединившись, ограничили его возможности. Среди социал-демократов все яснее становилась разница взглядов между революционным левым крылом, возглавляемым Карлом Либкнехтом и Розой Люксембург, которое стремилось к более активной борьбе против милитаризма, и ревизионистским правым крылом, возглавляемым Бебелем, Шейдеманом и Носке. Ревизионисты утверждали, что путь к власти лежит в убеждении нижних слоев среднего класса, что партия не является ни революционной, ни непатриотической. Ревизионизм окреп по мере повышения уровня жизни. Лучше оплачиваемые рабочие стали меньше интересоваться революцией (если у них вообще был настоящий революционный дух). Более того, постепенное развитие социального законодательства, которое продолжалось уже лет тридцать, начало оказывать отсроченное влияние. Пролетариат наконец почувствовал свое место в существующем обществе. Социалисты поняли, что для повышения собственной эффективности они должны организоваться. В 1906 году партийным секретарем стал Эберт. Он с удивлением обнаружил, что в канцелярии нет ничего – ни телефонов, ни пишущих машинок, ни архива. Но организация не только ключ к демократическому успеху, но также «источник, из которого консервативные воды втекают в демократический поток». Партийные лидеры, став оплачиваемыми функционерами, имели тенденцию перемещаться в нижние слои среднего класса. Все это означало, что социалисты перестали быть политическими изгоями. Коалиция между ними и некоторыми буржуазными партиями стала политической возможностью. Можно было ожидать, что, как только это произойдет, возможность министров настоять на своем в рейхстаге исчезнет и вся конституция рейха будет поставлена под вопрос.
Естественная связь с либералами была обеспечена социал-демократам прогрессивной народной партией, основанной в 1910 году для объединения трех осколков, на которые прогрессисты раскололись в 1890-х. На самом деле, пока между либералами и социалистами были серьезные разногласия, единство новой партии было под угрозой. Но хотя коалиция между либералами, прогрессистами и социалистами захватила правительство в Бадене, она не сумели материализоваться в центре. Препятствие не было только вопросом обороны, на который взгляды социалистов никоим образом не были постоянными. Еще в 1907 году Носке сказал, что «наша проклятая обязанность и ответственность – позаботиться, чтобы другие нации не обошли Германию». Реальная трудность заключалась в том, что, хотя либералы препятствовали интересам земледельцев (что разделяло их и консерваторов) и выступали за свободу совести (что разделяло их и центр), они, по сути, были партией промышленности и в качестве таковой проявляли нерешительность в отношении социальных реформ. В особенности они были против уравнивания рабочих и нанимателей в отношении таких дел, как союзы, забастовки и переговоры о заработной плате. Но установление такого равенства являлось важной частью социалистической платформы. Поэтому в конце концов была сформирована альтернативная коалиция не с либералами, а из комбинации прогрессистов, центра и социалистов. Именно она еще в 1895 году не допустила официального поздравления Бисмарка с 80-летием. Тот факт, что перед правительством маячили две альтернативы вместо одной, не сделал его жизнь проще. Но любая такая коалиция должна была быть ревизионистской (поскольку буржуазные партии не были готовы использовать насилие). Но разве можно было без насилия заставить консерваторов сдать свои позиции? А без поддержки среднего класса стали бы рабочие достаточно сильными, чтобы успешно восстать?
Выборы января 1912 года, незадолго до визита Холдейна, вроде бы создали долгожданную ситуацию. Социалисты увеличило число мест с 43 до ПО, став самой сильной партией рейхстага. Вместе с либералами и прогрессистами они имели 197 голосов из 391; с центром и прогрессистами – 243. Но во время избирательной кампании желание и готовность прогрессистов работать с социалистами оказалась ограниченной, а когда рейхстаг собрался, чтобы выбрать должностных лиц, либералы проголосовали вопреки традициям и лишили Шейдемана должности президента, которая, по обычаю, принадлежала номинанту от ведущей партии. В марте 1912 года либералы вывели двух представителей левого крыла из своего исполнительного комитета, развалили юношескую организацию, стали строже контролировать членов своей партии из парламентов разных германских государств и заявили о своей приверженности политике «позитивного сотрудничества со всеми буржуазными партиями». На какое-то время правительство могло опираться в своих решениях на большинство. А у реакционного законодательства стало меньше шансов, чем когда-либо.