Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 49)

Успех «новых метел» произвел два выраженных эффекта на внутреннюю политику Германии. Во-первых, недовольство Вильгельма рейхстагом стало меньше, после того как ему разрешили его вожделенные корабли. Он продолжал разговаривать о ликвидации всеобщего избирательного права и о призвании армии к дисциплине. Однако главный стимул к действию исчез, а трудности становились все более очевидными. Но во-вторых, любовь к отечеству, которая среди прусской элиты всегда ассоциировалась с военными достижениями, начала обретать второй элемент. Для средних классов Второго рейха германский флот был не только символом единства в сфере обороны (ведь, строго говоря, «германской армии» не существовало; были прусская, баварская, вюртембергская и саксонская армии), но также инструментом, с помощью которого их нация вознесется к величию не только на европейском, но и на мировом уровне. Новому поколению надоело слушать о том, что сделала армия для рождения Германской империи. Новые территории, на которых ему предстоит действовать, вероятнее всего, находятся за морями. Чаще заговорили о «прорыве Германии к мировой державе». Макс Вебер в 1895 году сказал, что «объединение Германии было юношеской сумасбродной выходкой, совершенной нацией в память о своем прошлом и от которой из-за ее дороговизны следовало бы лучше воздержаться, если бы ей суждено стать завершением, а не исходным пунктом проведения немецкой политики создания мировой державы». Фридрих Науман, трансформировавший идеи Стекера в более популярные формы, опубликовал в 1897 году свой «Национал-социалистический катехизис», в котором ответил на вопрос «Что такое национализм?» так: это «попытка германского народа распространить свое влияние по всему земному шару». Аристократия могла претендовать на привилегированные отношения с кайзером, но именно в рядах среднего класса его энтузиазм нашел самых восторженных почитателей.

Единственной полностью оперившейся мировой державой, находившейся за пределами досягаемости германской армии, была Британия, где, естественно, с подозренем относились к росту мировых амбиций Германии. Способность Британии навязывать свою волю миру девятнадцатого века явилась случайностью истории. Это был совокупный результат поражения всех других морских держав в Наполеоновских войнах, ее временного главенства над другими странами в экономическом развитии и выхода политики с европейской сцены на мировую. Последнее было побочным продуктом применения пара и электричества к коммуникациям. Но Pax Britannica не мог не быть рано или поздно оспорен. Никакие гарантии мира не заставят многие государства подчиниться длительному превосходству одного. Оценить сравнительную долговечность разных элементов современной сцены всегда сложно, и многие британцы в конце века сказали бы, что господство их нации – такая же устойчивая черта современного мира, как паровой двигатель. В этом они были бы правы, хотя и не совсем таким образом, как представляли себе. Ни одна ведущая сила не сдаст добровольно свои позиции, пока обстоятельства не сделают этот процесс неизбежным, а многие не согласятся на это даже тогда. Люди, говорившие, что мир достаточно велик и может вместить и Британию, и Германию и Германия может получить, что хочет, без войны, вероятно, были бы правы. Но чтобы действовать на основании такого убеждения, нужна проницательность, вера в благоразумие и повсеместное распространение рациональности, что человеку не дается легко. Вместо этого новая экономическая депрессия в 1894–1898 годах положила начало новой волне беспокойства в Британии. Первая популярная газета, «Дейли мейл» Альфреда Хармсуорта, активно привлекала внимание британской общественности к германской конкуренции. В 1897 году лайнер «Норддойче Ллойд»[32] «Кайзер Вильгельм дер Гроссе» завоевал Голубую ленту Атлантики. «Кунард»[33]вернул ее только через десять лет. Многие авторы указывали на подтекст телеграммы Крюгеру и первого морского закона, и, наконец, в 1897 году «Сэтердей ревью» завершила статью призывом к превентивной войне: Carthago delenda est[34]. Статью мог написать американец. И она определенно не выражала взгляды кабинета. Но мнение распространилось и укоренилось: отношения с Германией являются большой проблемой.

Июнь 1897 года, бриллиантовый юбилей правления королевы Виктории. Вильгельм имел все основания ожидать приглашения на празднование и для верности уведомил об этом свою мать. Но принца Уэльского тревожила эта идея. «Хотя германский император – внук королевы, будет большой ошибкой, если он окажется единственным приглашенным главой государства. Он прибудет с огромной свитой, начнет все устраивать по своему желанию, и возникнут бесконечные проблемы. Его королевское высочество уверен, что королева пожалеет, если уступит». «Нет ни малейших опасений, что королева уступит. Приезд германского императора в июне не состоится по многим причинам». Таким образом, было объявлено, что главы государств не будут приглашены, поскольку королева не сможет развлекать их, как ей бы хотелось.

Колониальная конференция, проходившая в июне – июле 1897 года в Лондоне, помимо всего прочего, проголосовала за денонсирование торгового договора, подписанного Британией в 1865 году с Zollverein, таможенным союзом Германии, который до сих пор регулировал торговые отношения между странами. Поскольку он обязывал обе стороны предоставлять друг другу режим наибольшего благоприятствования на всех своих таможенных территориях и был заключен за два года до того, как Акт о Британской Северной Америке сделал Канаду независимой, германское правительство имело право жаловаться, что канадские преференциальные пошлины на британские товары нарушают соглашение. Но реакция Вильгельма на денонсацию была иной. Он заявил, что этого никогда бы не случилось, если бы германский флот был достаточно силен, чтобы внушать уважение. С тех пор продолжение использования британцами режима наибольшего благоприятствования в Германии зависело от ежегодной резолюции федерального совета. Был дан ясный намек, что, если другие части империи последуют примеру Канады, такая резолюция больше не будет предложена. Этот факт был оценен «Таймс» как «угрожающее вмешательство во внутренние дела империи, выходящее за рамки торговой сферы». Но как раз в это время, при поддержке Чемберлена, началось обсуждение общего введения имперской преференциальной системы, и немцы сразу заметили угрозу своему экспорту. «Теперь, когда Альбион обнаружил превосходство германской промышленности, – писал Вильгельм, – он попытается ее уничтожить, и, безусловно, преуспеет, если мы не опередим его быстротой и энергией строительства нашего сильного флота».

В августе 1897 года, прогуливаясь среди фонтанов Петергофа, Вилли заставил Ники сказать, что Россия не станет возражать против взятия Германией Цзяо-Чжоу, китайского порта, который кайзер давно жаждал превратить в военно-морскую базу. Последовавшее спустя два месяца убийство двух германских миссионеров в прибрежной зоне стало удобным поводом для претворения этого желания в жизнь. Вильгельм решительно отмахнулся от мнения советников, предупреждавших его, что политика захвата может предварять конфликт.

«Тысячи германских христиан смогут дышать свободно, увидев у берегов корабли германского флота. Сотни германских коммерсантов возликуют, поняв, что теперь-то Германская империя твердой ногой ступила на землю Азии, сотни тысяч китайцев содрогнутся, когда почувствуют на своем затылке железный кулак Германской империи, и весь немецкий народ возрадуется. Правительство приняло решительные меры. Я решил показать раз и навсегда, что германский император плох с теми, кто допускает вольности или ведет себя, как враг».

Он направил на место германскую дальневосточную эскадру, укрепив ее экспедиционным корпусом под командованием своего брата Генриха. «Если кто-нибудь попытается причинить нам вред, – сказал он в прощальной речи, – используйте против них наш бронированный кулак». В семье Генриха не слишком высоко ценили, однако он хорошо понимал, что от него ждут. «Мое единственное желание – проповедовать евангелие вашего величества всем и каждому за границей, независимо от того, желают они его слушать или нет». Другие страны были слегка позабавлены сложившейся ситуацией, но сочли необходимым поступить так же. Россия сразу захватила Порт-Артур и Дайрен (Далянь), что подсказало письмо в Санкт-Петербург, предполагающее, что «Россия и Германия на входе в Желтое море могут считаться [sic] представленными святым Георгием и святым Михаилом, защищающими Святой Крест на Дальнем Востоке и охраняющими ворота на Азиатский континент». Реакция Вильгельма на захват Британией Вэйхайвэя была менее оптимистична.

Оптимизм и энтузиазм отсутствовал и в Британии. Во время рейда Джеймсона Чемберлен написал Солсбери, что британскому народу не слишком интересно, кому именно из своих многочисленных врагов они противостоят, если они кому-то противостоят. Являясь министром по делам колоний, однако он отлично понимал неудобства изоляции. Он увидел в захвате Россией Порт-Артура начало попытки взять под контроль Северный Китай, а этому процессу Британия была обязана противостоять. Он уже вел переговоры по поводу французских претензий в Западной Африке. А в Южной Африке события подошли к высшей точке. Критское дело оставалось неурегулированным. В Египте Китченер начал движение на юг, чтобы отомстить за Годона. По всему миру у Британии имелись проблемы и не было друзей, чтобы помочь. Используя деловой принцип – не можешь победить, тогда присоединяйся, Чемберлен решил, что пора отказаться от изоляции и поискать союзников. Он, вероятно, имел разговор об этом с бароном Экардштейном, англофилом, советником германского посольства в Лондоне и мужем (в тот момент) очень богатой английской жены. Экардштейн посоветовал ему обратиться к послу Гацфельду. Лорд Солсбери был болен и оставил вместо себя своего племянника, Артура Бальфура. В марте и апреле 1898 года Гацфельд провел две беседы с Бальфуром и три – с Чемберленом, который между второй и третьей беседой выразил свои идеи в речи в Бирмингеме. Шумного протеста она не вызвала. Тезис Чемберлена заключался в том, что Британии нужны союзники и ей следует выбрать между Германией и русско-французским блоком. Из двух вариантов Германия представлялась более естественной, поскольку британские и германские интересы во многом совпадали. Если Британия сможет опереться на поддержку Германии вообще, она сможет позволить себе вплотную заняться урегулированием колониальных вопросов, являвшихся главными предметами спора.