Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 44)

Только кайзер не мог бесконечно ездить на двух лошадях, Эйленбурге и Каприви, когда каждая тянет в другом направлении, тем более что кареты, которые они тянули, империя и Пруссия, неразрывно связаны вместе. Даже Бото Эйленбург осознавал, что не должен оставаться в должности, если его хозяин объявил о доверии Каприви. И он явился к кайзеру с прошением об отставке в руках. Вильгельм был серьезно смущен. «Он пришел ко мне, – рассказывал Филипп Эйленбург, – с бледным измученным лицом, так хорошо знакомым мне по трудным временам, которые мы пережили вместе». Проблема выбора между двумя министрами решалась просто – расстаться с обоими. Но кого назначить взамен? Выбор реакционных кругов, безусловно, Вальдерзее. Но Вильгельм не был готов сделать назначение, за которым последует череда неконституционных актов, – возможно, ему не хватило самообладания, возможно, в нем было живо стремление уважать конституцию, ту самую конституцию, которую он никогда не читал – по крайней мере, как сам утверждал. Кайзер попросил предложений. Филипп Эйленбург в ответ предложил перечислить качества, которые требуются от канцлера: «Человек, не являющийся ни консерватором, ни либералом, ни сторонником римского папы, ни прогрессистом, ни ритуалистом, ни атеистом. Такого трудно найти». Единственным человеком, соответствовавшим указанным выше требованиям, был принц Гогенлоэ, губернатор Эльзаса-Лотарингии. Он был того же возраста, что Бисмарк, когда его уволили, но никто, похоже, не считал это препятствием. И все равно он мог не получить назначения, потому что Вильгельм еще некоторое время обдумывал, как дать Бото Эйленбургу и Каприви достаточно доказательств доверия, чтобы они оба остались. Но Гольштейн в надежде, что Гогенлоэ сумеет воспитать Вильгельма, организовал утечку в прессу заверений, данных Каприви, и это публичное свидетельство того, что над ним взяли верх, сделало положение Эйленбурга невыносимым. А Каприви, хотя был рад отрицать свою причастность к появлению статьи, отказался опровергнуть ее точность и, в конце концов, сделал уход Эйленбурга и Микеля условием того, что сам он останется. В течение нескольких часов его отставка была принята, и он с большим достоинством удалился с политической арены Германии навсегда. Спустя пять лет он умер, как утверждают, от разбитого сердца. До самого конца он был убежден, что подвел своего хозяина в минуту нужды. Впоследствии Вильгельм упоминал о Каприви как о человеке, родившемся под несчастливой звездой, жаловался, что тот «пытался учить меня моему делу» и «никогда не оказал мне ни одной любезности». Но несчастье Каприви заключалось в попытке, без особой искусности или воображения, честно делать свою работу, и если в «новом курсе» действительно могло быть что-то новое, то это новшество должно было заключаться в проведении умеренной политики, такой как политика Каприви. Но Вильгельм, вероятно не вполне осознавая это, старался жить в то же время по другим идеалам. Гольштейн обвинял его в том, что кайзер относится к рейхстагу и народу как к чему-то ничтожному. Но это было не вполне справедливо. Вильгельм искренне хотел быть современным монархом, быть выше политики, объединить людей и действовать им во благо. Но он также позволил себе стать пленником отжившей свой век элиты. Не имея достаточно сил, чтобы отвергнуть кодекс, который она ему навязала, он выказывал свою верность, преувеличивая ее догматы. Таким образом, по завершении четырехлетнего эксперимента он не был готов оскорбить свою свиту, избавившись от Бото Эйленбурга, который принадлежал к элите, и оставив Каприви, которого все ее члены ненавидели. С другой стороны, никто и не делал вид, что Каприви добился несравненных успехов или что Гогенлоэ – воплощение прусского мировоззрения.

Глава 8

Переломный момент

В «дяде Хлодвиге» Вильгельм получил канцлера, который был не только родственником Доны, но и своего рода германским Сесилом, который мог разговаривать на равных с большинством принцев Европы. Его супруга, с которой он, как правило, говорил по-французски, принесла ему обширные поместья в России. Один его брат был крупным чиновником при австрийском дворе, другой – кардиналом. Только с Британией не хватало связей. Убежденный католик, едва не отлученный от церкви из-за вопроса папской непогрешимости, он приписывал иезуитам все те неприятности Германии, которые не приписывались юнкерам. Став послом во Франции после 1870 года, он с таким энтузиазмом окунулся в удовольствия парижской жизни, что привлек внимание полиции. В 1870-х годах он заявил, что здоровье не позволяет ему стать канцлером, тем не менее в свои семьдесят пять чувствовал себя весьма неплохо. «Его меланхоличный внешний вид мог шокировать людей, его не знавших. Много лет он выглядел усталым и измученным, хотя его ум был свеж и бодр. Либерал, которому не нравились тарифы, и баварец, которому не нравились пруссаки, он не симпатизировал консерваторам-аграриям. Теперь два главных поста в империи находились в руках южных германцев. Являясь исключением из правила, что маленькие люди всегда самоуверенные и напористые, он обладал спокойствием и великодушием человека, которому никогда не приходилось волноваться из-за статуса. Он считал своей задачей организовать людей так, чтобы они работали в гармонии, а не проводить политику, провоцирующую конфликты. На самом деле он имел все необходимые качества, чтобы эффективно руководить правительственной машиной или, по крайней мере, сплоченной командой. С Вильгельмом он обращался довольно умело, редко сразу выступал против его проектов, но выжидал время и, когда появлялся новый интерес, начинал высказываться относительно достоинств прежнего. Обычно человек сговорчивый, Гогенлоэ мог проявлять неожиданную твердость. На одну из наиболее возмутительных попыток Вильгельма вмешаться в процесс управления он ответил: «Я канцлер империи, а не мальчик на побегушках и знаю, о чем говорю». И все равно престарелый государственный деятель был не тот, в ком нуждалась Германия в создавшейся ситуации. Без активных реформ делать было нечего – только ждать революции. Гогенлоэ определенно не был человеком, способным на активные инициативы в политике или методичное усовершенствование машин. На самом деле, будь он таковым, не получил бы должность.

Хотя Бисмарк делал вид, что приветствует выбор, новый канцлер не был популярен среди тех, кто рассчитывал на сильного человека с сильными (или, иными словами, недемократическими) методами, и нападки на режим продолжились. Внутренняя политика Гогенлоэ была основана на принципе, что «нельзя править только с консерваторами, если ты не готов ликвидировать конституцию. А подобное в Германской империи невозможно». Поэтому, когда в мае 1895 года рейхстаг отверг законопроект против подстрекательства к бунту, он был отложен. Реакция Вильгельма на эту новость была следующей: «Мы остались с пожарными шлангами на каждый день и патронами на крайний случай». Но Эйленбург ему указал, что если правительства попытаются добиться своего, влияя на право голоса, министры в более демократических федеральных государствах рискуют получить импичмент от своих парламентов за нарушение имперской конституции. Следовательно, их поддержки можно не ждать. А когда дойдет до дела, короли Саксонии и Вюртемберга проглотят все злые слова, которые могли бы высказать (отчасти из убеждения, что Вильгельм сделает то же самое). Федеральное правительство, начиная решительные действия, может оказаться в затруднительном положении, из которого его может спасти только вмешательство Бисмарка. Неудивительно, что Вильгельм всячески старался этого избежать, считая, что такое унижение хуже смерти. Следовательно, хотя он продолжал призывать к решительным действиям, но никогда не оказывал слишком сильного давления на Гогенлоэ, чтобы преодолеть его оппозицию, и не доводил до положения, когда надо было бы назначить нового канцлера, более сговорчивого.

Царь Александр III едва ли бы восторженным поклонником немецкого кайзера, но в 1894 году на трон взошел его сын Николай II, человек молодой и слабый. Вильгельм рассчитывал очаровать его и сделать своим верным сторонником. На самом деле «поток писем Вилли (все на английском) скорее докучал Ники, чем впечатлял его», однако попытки обескуражить его оказались тщетными. Их цель отделить Россию от Франции даже не скрывалась.

«Республиканцы, по существу, являются революционерами, и, как правильно говорят наши верные подданные, с ними надо обращаться, как с людьми, заслуживающими расстрела или повешения… Кровь их величеств все еще лежит на данной стране. Взгляни на эту страну, разве она сумела с тех пор снова стать счастливой и спокойной? Разве она не шаталась от одного кровопролития к другому? Ники, поверь моему слову, проклятье Бога навсегда заклеймило этот народ. Мы, христианские короли и императоры, имеем лишь один священный долг, возложенный на нас небом, – это поддерживать принцип „Божьей милостью“. Мы можем поддерживать хорошие отношения с Французской республикой, но никогда не будем близкими к ней».

Тем временем русско-германское сотрудничество принимало практические формы. В апреле 1895 года японское нападение на Китай, имевшее место из-за отсутствия согласия по Корее, привело к появлению Симоносекского договора, по которому Япония получила существенные преимущества. Россия увидела в этом угрозу своим дальневосточным интересами и решила настаивать на изменении условий договора. Она пригласила Францию и Германию для совместного предъявления претензий, от которых Британия предпочла воздержаться. Французы не собирались покидать своих союзников, а немцы – позволить французам монополизировать дружбу с Россией. Более того, Вильгельма взбудоражил предстоящий раскол Китайской империи и долгосрочная азиатская угроза Европе. Он сказал царю, что «великая задача будущего России – поддерживать отношения с азиатским континентом и защищать Европу от набегов желтой расы. В этом я всегда на вашей стороне».