Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 41)

Налоговая политика правительства Каприви и его торговые договоры, несомненно, сделали жизнь менее дорогой для рабочих. По инициативе прусского министра торговли Берлепша начали создаваться арбитражные суды, которые впоследствии стали заметной чертой на германской промышленной сцене. Принятый в мае 1891 года закон о защите труда рабочих предполагал, что правительство заботится о благосостоянии рабочих, хотя и не ставит их в положение, когда они могут заботиться сами о себе. Примиренческая политика такого типа была важной частью политики любого правительства Германии, которое старалось держаться в середине дороги, и введенные реформы помогали пролетариату в свое время дать чувство некоторой значимости в стране. Если бы кайзер был готов последовательно поддерживать такую политику влиянием короны и сделать реальностью равные права, которые Бисмарк вынудил его обещать в 1890 году, он бы сделал многое для объединения своей страны и сплочения людей вокруг него. Его трагедия заключалась в том, что уверенное проведение этой политики, впрочем, как и любой другой, было выше его сил. Хотя он видел необходимость оказания поддержки канцлеру и помощи всем слоям своего народа, он то и дело склонялся к самым разным лагерям и прислушивался к слишком большому числу советников, чтобы играть какую-то роль достаточно долго. От роли великодушного умеренного монарха ему пришлось отказаться, поскольку ее не приветствовали в его окружении.

Каприви писал: «Правительство может держать в подчинении и даже сбить с ног, но ничего этим не добьется или добьется очень мало. Проблемы, стоящие перед нами, можно решить только переломом в убеждениях, и поэтому правительство старается распространить как можно шире чувство службы государству, гордость гражданина, готовность посвятить себя задачам государства».

Прусские консерваторы, однако, считали, что такое отношение должно присутствовать у каждого само по себе, и нет никакой необходимости его пробуждать или воспитывать специальными мерами. Они с удовольствием называли армию «людьми с оружием», но идея позволить представителям этих людей иметь право голоса в армейских вопросах возмущала их. Они использовали все свое влияние, чтобы высмеять идеи, стоящие за новым курсом, и убедить кайзера, что к ним нельзя относиться серьезно. Стандартные армейские инструкции запрещали любому германскому офицеру, состоящему на действительной службе или в резерве, вступать в партию, находящуюся в оппозиции к императорскому правительству. А тот, кому совесть велит действовать иначе, должен сначала уволиться. Но это никоим образом не обеспечивало офицерскую поддержку предложений кайзера и его правительства. Также много говорилось – в самых общих чертах – о славянской угрозе. И все же правительство поощряло приток польских рабочих в Восточную Германию, несмотря на риск безопасности в случае войны с Россией, потому что, таким образом, страна получала дешевую рабочую силу. А когда Каприви попытался обеспечить лояльность этих поляков, пойдя на ряд лингвистических уступок, его обвинили в отсутствии патриотических чувств. Германская элита выделялась даже среди имущих классов твердым убеждением, что все, что хорошо для нее, хорошо и для страны. Она также была на удивление неуступчива. Любая политика, которая оставляла их в стороне ради более широкого единства, должна была способна выдержать сильное давление с самых разных сторон. Такому давлению Вильгельм мог только покоряться. Мало-помалу он отказался от взглядов, которые отстаивал против Бисмарка, ради тех, что постоянно высказывались вокруг него.

Тем не менее элита едва ли могла добиться своего в рейхстаге, и ее неспособность сделать это была постоянным источником недовольства этим институтом. Правительству все чаще требовалась поддержка центра, а за такую поддержку надо было платить. За отменой последних антиклерикальных законов последовал законопроект о реформе образования, дававший церкви контроль над религиозным образованием в Пруссии. Эти уступки клерикализму, однако, вызвали традиционное возмущение национал-либералов, лидер которых, Микель, в порядке исключения стал министром финансов (хотя уже после того, как его партия лишилась большинства в рейхстаге, а не потому, что она его получила). Микель сделал попытку уйти, однако, с одобрения Каприви, ему сделать это не позволили. Соответственно, он остался и принялся интриговать против Каприви в министерстве, которое стало в высшей степени разобщенным. Вильгельм постоянно менял направление. Он санкционировал проект до того, как тот был представлен, но заколебался, когда оппозиция стала сильнее. Возможно, он вполне разумно сомневался, стоит ли мера, сама по себе желательная, разлада, который она, вероятнее всего, вызовет. В такой ситуации необходимо отношение благоразумной сдержанности, но вместо этого Вильгельм продемонстрировал способность оценить аргументы каждой стороны и всем сердцем принял их – поочередно. В речи в феврале 1892 года, произнесенной без ведома министров, он открыто высказал свое мнение – прибил свой флаг к мачте. Мачта, однако, не выдержала шторма, и уже спустя три недели он дал указание изменить законопроект так, чтобы удовлетворить требования оппозиции. Тот факт, что канцлер, министр образования Цедлиц и Микель после этого подали в отставку, не помешал его охотничьим планам. Прошение об отставке Каприви он снабдил следующим замечанием: «И не мечтайте. Сначала завести телегу в грязь, а потом бросить там кайзера – так нельзя. Каприви совершил ошибку, все это видят. Его уход сейчас стал бы национальным бедствием, и потому он невозможен».

В другой раз он сказал: «Это я увольняю министров, а не они меня». В этом он следовал по стопам деда, который, когда министры пытались уйти в отставку из-за того, что им не нравилась та или иная политическая ответственность, им порученная, расценивал это как «неверность» и «неподчинение», считал, что его покидают в тяжелом положении, и отказывался их отпустить. При этом он сам угрожал отречением, если не добьется подчинения.

Инцидент проливает свет на теорию правительства Вильгельма и германскую конституцию. Император считает себя в положении землевладельца, который имеет полную свободу в выборе бейлифов, чтобы управлять его поместьями для него. Быть избранным бейлифом – одновременно и привилегия и обязанность, и любая попытка уклониться от должности означает отсутствие уважения и совести. Работа бейлифа – управлять поместьем к всеобщему удовлетворению, при этом взгляды одних людей (особенно владельца) рассматриваются внимательнее, чем других. Император – просвещенный монарх, – радеющий о благе подданных, обращает внимание на общественное мнение, точнее, на свое представление о том, каким должно быть общественное мнение, но это его ни к чему не обязывает. Рейхстаг, принимая решение о желательном курсе, руководствуется желаниями императора. Если канцлер просчитался и настроил против себя важную часть людей, считавшихся значимыми, он и должен был все исправить, если надо, за счет последовательной политики. Вопрос о том, чтобы позвать человека, требовавшего другой политики, и доверить ему ее исполнение, не ставился.

Последовавший кризис был разрешен принятием отставки одного министра, убеждением другого и отказом третьему. Цедлиц ушел, Микель остался, Каприви остался канцлером и передал премьерство Пруссии Бото Эйленбургу, реакционному кузену Филиппа. Поскольку Каприви остался президентом федерального совета, а значит, и главой прусской делегации, это привело к аномалиям. Получилось, что человек, решающий, как Пруссия должна голосовать в федеральном собрании, и человек, решающий, какой должна быть политика Пруссии, оказались разными людьми. Хотя Вильгельм ожидал, что это временная мера, она продержалась два нелегких года – достаточно долго, чтобы все поняли: такое не должно повториться.

Школьный законопроект канул, не оставив следа, к большому неудовольствию его церковных сторонников. Это не играло роли в Пруссии, где малочисленность католиков ослабила центр. Но в империи в целом, где не применялись ограничения, это существенно усложнило задачу Каприви. Это было ярко проиллюстрировано армейским законом в 1892–1893 годах. Хотя условия договора между Францией и Россией, заключенного в 1891 году, держались в секрете, о его существовании было открыто объявлено. Всеобщее внимание было привлечено к тому факту, что Франция, имеющая меньшую численность населения, чем Германия, обучала на 30 000 призывников больше каждый год. В ответ Каприви предложил увеличить численность германской армии в мирное время на 90 000 человек. С целью сделать привлекательным самое крупное увеличение армии с момента основания империи Каприви предложил снизить срок службы с трех лет до двух, а септеннат с семи лет до пяти. Поскольку большинство рекрутов уже отправлялись домой через два года, а финансовая основа почти всегда требовала пересмотра до истечения семилетнего срока, уступки были скорее мнимыми, чем реальными. Но германские консерваторы, как и их коллеги из других стран, придавали большое значение видимости, а Бисмарк уже нанес поражение рейхстагу относительно трехлетнего периода в 1862–1866 годах и относительно семилетнего периода в 1887 году. Вильгельм стал считать любые изменения предательством деда, и потребовалось восемнадцать месяцев ожесточенных споров, прежде чем он наконец сумел выбрать между увеличением на таких условиях или отсутствием увеличения. Он не желал казаться слабым в глазах тех, кто ожидал от него силы, и не обращал внимания на утверждение Каприви, что они принимают тень силы за реальную силу, мечтая обеспечить и то и другое. Он даже заговорил о перевороте, который должен был ликвидировать всеобщее избирательное право и дать ему сговорчивый рейхстаг. Его остановило напоминание, что любой подобный шаг приведет к конфликту с другими принцами и ударит по основам империи. В конце, однако, после выборов в июне 1893 года, когда оба крыла укрепились за счет прогрессистов и центра, его упрямство принесло некоторые плоды. Рейхстаг принял компромиссное решение: без официального отказа от трехлетней службы планировать и обеспечивать только двухлетнюю. Вильгельм не стал откладывать норвежский круиз, дожидаясь окончательного голосования.