Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 33)

Германский император, согласно конституции, имел полное право уволить имперского канцлера и даже не должен был объяснять почему. Никто не внес в закрепление этого положение большего вклада, чем Бисмарк, который, как сказал лорд Роузбери, подорвался на собственной мине. Внутреннему положению Германии не был нанесен ущерб исчезновением Бисмарка. Он дожил до времени, которого не понимал и которому больше не мог ничего дать. Вопрос лишь в том, мог ли он с более существенными преимуществами уйти раньше. Иностранные дела – другой вопрос, и, что касается в особенности Договора перестраховки, баланс преимуществ оценить трудно. Но ответственность за решение не возобновлять договор лежит все же в первую очередь на Каприви и министерстве иностранных дел, а не на кайзере, который в этом деле решил последовать за своими конституционными советниками. Даже если предположить, что решение было верным, не может быть никаких сомнений в том, что к нему пришли неверным путем. Будь Вильгельм мудрее и опытнее, он настоял бы, чтобы столь важное решение отложили до тех пор, пока его новая команда не обретет почву под ногами. Также он должен был добиться, чтобы до принятия решения были тщательно рассмотрены все причины, побудившие Бисмарка заключить договор. Доводы для критики Вильгельма лежат не в высоких спорных областях политики, а в том, что на первый взгляд представляется мелкими деталями. Это, в свою очередь, часть цены, заплаченной Германией за Бисмарка. Пока окончательные решения принимал он, процедурные проблемы едва ли имели значение, а когда его не стало, преемники растерялись. Ничто из сделанного Каприви не привело Бисмарка в такую ярость, как срубленные старые деревья в саду канцелярии. Но новая поросль не могла расти под их сенью.

Глава 6

Новый хозяин

Мир быстро заметил, что самая приметная черта кайзера – усы, но никто не понял, что это только маска. Усы агрессивно рвались вверх, как на портретах Веласкеса (любимый художник отца кайзера), и казались неестественными. Герр Габи, придворный брадобрей, должен был являться во дворец каждое утро ровно в семь часов, а также сопровождать хозяина во время всех государственных визитов, чтобы водворять усы в нужное положение. Можно надеяться, что он получил компенсацию за труды в виде отличных продаж его косметического средства для бороды. Как и было предусмотрено, свирепо топорщившиеся усы отвлекали внимание от чувствительного интеллигентного лица. Вильгельм напомнил принцу Гогенлоэ его деда Альберта – голосом и серьезными манерами. Его речь была четкой и отрывистой, с намеком на ворчание. Она стала ровной и безжизненной после операции на горле, которую он перенес в 1903 году. Его жесты были резкими и энергичными, смех громким.

«Если он смеялся, а делал он это часто, то смеялся абсолютно непринужденно, запрокинув голову, открыв рот и содрогаясь всем телом. Он часто топал ногой, желая показать, что наслаждается шуткой. На его лице отражались все владевшие им эмоции. Он использовал несколько странные жесты, к примеру, постоянно тряс указательным пальцем правой руки перед лицом человека, которого старался в чем-то убедить. Иногда он медленно покачивался, переваливаясь с носков на пятки, или тряс ногой».

У него были светлые кудрявые волосы, которые начали седеть, когда кайзеру было около пятидесяти, и светлая кожа лица, которую, полагают, он унаследовал от русской прабабушки, с толстым носом и толстыми красными губами. У него были хорошие зубы, правда желтые, и, благодаря американским дантистам, хорошо сохранившиеся. Но больше всего внимания привлекали его глаза – холодные и серые в покое, но моментально вспыхивавшие весельем или интересом и тогда становившиеся синими, как море.

В юности его считали красивым, несмотря на увечную руку и отсутствие равновесия тела, ставшее ее следствием. Его рост был 5 футов 9 дюймов, а вес – чуть больше 11 стоунов[13]. Тенденция к набору веса в ранние годы была остановлена, и кайзер никогда не приобрел традиционную немецкую пышность форм. Отчасти за это он мог благодарить свою страсть к физическим упражнениям (в спальне у него стоял гребной тренажер), но в основном свой беспокойный характер и отличный метаболизм. Он никогда не отличался аппетитом и потому от еды не полнел. Королева Александра, заметив, что он не притрагивается к блюдам на официальном банкете, сказала: «Вы ездите верхом, работаете, беспокоитесь. Почему вы не едите? Еда хороша для мозгов». Гости во дворце и на императорской яхте, как правило, жаловались на скудость питания. Как утверждала принцесса Мария Луиза, его единственной гастрономической страстью были сладкие пироги с начинкой и «пылающим коньячным соусом», но, поскольку ее свидетельство не подтверждено, представляется, что речь об обжорстве все-таки не идет. В ранние годы он временами пил несколько больше, чем следовало; в обществе того времени обратное вызвало бы удивление. Но в целом он был весьма умерен в еде и напитках и часто довольствовался одной только содовой или лимонадом. Ему нравилось игристое красное вино, и он утверждал, что ему не давали его попробовать, когда он был мальчиком. Кайзер пытался сократить количество спиртного в армии, так же как и другие формы транжирства. Он мало курил, в основном сигареты.

Из-за родовой травмы правая рука Вильгельма была развита сильнее обычного, и его рукопожатие казалось попаданием в тиски. Он пользовался этим с садистским удовольствием – носил кольца, поворачивая их камнями внутрь. Как правило, он ходил в форме и настаивал, чтобы офицеры следовали его примеру. Это требование было крайне непопулярным, поскольку ограничивало возможность участия в тайных делах. Когда до кайзера доходили слухи, что кто-то из офицеров отправился в сомнительное общество в гражданской одежде, он помещал виновных под домашний арест на две недели. Однако после похорон бабушки кайзер вернулся в состояние англофильской эйфории и на время принял английскую практику ношения простой штатской одежды. Время от времени он возобновлял ее вплоть до войны. Между тем у него были собственные понятия о простой штатской одежде, которые не ограничивались браслетами и бриллиантовыми булавками для галстуков. Он мог явиться на неформальное чаепитие в строгой вечерней рубашке под зеленым мундиром с золотыми галунами, или на ужин в таком же мундире и бриджах до колен. Его костюм должен был быть удобным для одновременного ношения орденов Черного орла, Подвязки и Золотого руна. Не зря же он был потомком человека, опоздавшего на сражение под Лейпцигом, потому что никак не мог решить, какую форму надеть, русскую или прусскую, и другого, часто ужинавшего в короне. Его не миновала распространенная болезнь королевских особ – придирчивость к одежде. В первые шестнадцать лет своего правления он менял фасоны армейских форм тридцать семь раз. История о том, что он надел форму адмирала флота на представление «Летучего голландца», возможно, шутка, однако точно известно, что он явился на ужин в берлинский автоклуб, надев форму генерала инженерных войск. Гольштейн как-то заметил, что кайзер имеет «больше театральных склонностей, чем политических», и это неудивительно.

Перед приходом Вильгельма к власти Эйленбург сказал, что «его безыскусность и незаинтересованное дружелюбие придают ему какое-то особенное волнующее очарование; он из тех людей, которые инстинктивно вызывают симпатию к себе». Многие говорили о его способности нравиться, в том числе королева Мария, хотя королева Александра считала его глупцом. Говорят, у него был особый дар: люди, с которыми он беседовал, всегда старались показать себя с самой лучшей стороны, а он давал понять, что они безраздельно владеют его вниманием, – но только если он находил их приятными. Медлительные, скованные или слишком серьезные люди действовали ему на нервы. Он был отличным собеседником и имел некий магнетический дар – умел убедить людей в чем угодно, вопреки их принципам. А.Дж. Бальфур утверждал, что Вильгельм II и Георг V были единственными королевскими особами, с которыми он мог говорить, как человек с человеком. Гольштейн после их встречи назвал кайзера великим художником беседы.

На фоне домашнего круга он здорово выигрывал. Дона не одобряла, если ее придворные дамы имели свой взгляд на общественные дела и обсуждали их. «Диспуты и споры – до боли частая необходимость существования. Зачем вести их, когда нет нужды?» Следовательно, беседы за ее столом обычно велись вяло и сводились к банальностям, если их не поддерживал хозяин дома. Жизнь в Потсдаме была «домашней и уютной» (возможно, по этой причине Вильгельм проводил так много времени в разъездах). После ужина императрица вместе со своими дамами сидела в гостиной с вышивкой или шитьем. Монотонность сглаживал только кайзер, читавший вслух.

«Последнее, что делал кайзер накануне вечером, – это читал нам статью из английского журнала о новой теории происхождения мира. Это длилось до полуночи… Его интерес к таким вещам удивителен. Пока он читал и давал свои комментарии, создавалось впечатление, что он жил только ради этой новой идеи».

«По вечерам мы разговаривали – или говорил кайзер. Я никогда не встречала человека, способного запомнить миллион вещей сразу, даже ирландские истории, которые, я думаю, он слышал в Англии, были пересказаны нам на немецком. Рассказывая, он исполнял роли; как-то вечером его представление длилось с одиннадцати часов до четверти первого».