Майкл Бальфур – Кайзер Вильгельм и его время. Последний германский император – символ поражения в Первой мировой войне (страница 101)

Тесно связанным с этим было упорное стремление имущих классов любой ценой удержать устаревшие привилегии, не понимая, что позиции можно удержать, только постоянно адаптируясь к изменениям. По существу, имела место путаница, не ограниченная одной только Германией, между «демократией» и социальными последствиями индустриализации. Слишком много людей желало наслаждаться одновременно личными отношениями феодализма и материальными благами промышленного века. Они думали, что, если смогут предотвратить внедрение политических форм, связанных с количественным производством, всей социальной регулировки удастся избежать. Конечный результат этого нежелания отказаться от позиции, которая не была в долгосрочной перспективе пригодной для обороны, – искажение внутреннего развития Германии и подливание масла в огонь классовой войны. Одновременно стимулировались внешние авантюры, как средство отвлечения внимания и создания убедительной причины, почему Германия не может себе позволить политические реформы.

Все эти слабости добавляются к обвинению в отсутствии политической мудрости и искажении системы ценностей. Какая-либо одна причина не может объяснить сложившуюся ситуацию. С одной стороны, самое вероятное место, где можно найти политическую мудрость, – это среди политиков; привлечение в министры чиновников не только приводит к власти людей, выделяющихся другими качествами, но и не позволяет партийным лидерам набраться опыта для претворения их политических линий на практике. Опять-таки, три института, которые во многих странах генерируют здоровую критику официальной политики, не действовали должным образом в Германии: пресса находилась в финансовой зависимости от правительства, лютеранская церковь традиционно держалась в стороне от политики, а профессора конкурировали в восхвалении достоинств существующего порядка. Но все это разные аспекты неспособности германских средних классов, достигнув экономической и политической зрелости, захватить политическую власть и взять свою судьбу и судьбу своей страны в свои руки. Вместо этого они столкнулись с несгибаемой кастой правителей, были зачарованы успехом антилиберальных сил в объединении нации, заворожены гением Бисмарка и одержимы тревогой относительно пролетариата. В итоге были приняты готовые идеалы прусской аристократии, когда эти идеалы уже начали утрачивать прочную экономическую базу. Средние классы позволили себе ассимилироваться с существующей культурой, вместо того чтобы навязать новую культуру и внедрить в нее реалистичные ценности. Прусские идеалы предъявляли суровые требования к человеческой натуре, и страх, что люди не смогут им соответствовать, привел к их преувеличению. А преувеличение есть то же самое искажение, только названное другим словом.

Суть заключается в том, что экономические перемены, вызванные технологическим прорывом, поставили каждую страну, которая с ними столкнулась, перед колоссальными проблемами внутреннего социального регулирования, и одновременно страны вместе столкнулись с проблемами международных отношений. Естественно, эти проблемы влияли друг на друга. Их успешное решение требует развитого воображения и широты взглядов: «Там, где нет дальновидности и проницательности, народ гибнет». Дело усложняется тем, что скорость изменений весьма велика, и картина мира, которую люди видят в молодости, полностью устаревает, когда они достигают пятидесятилетнего возраста. В то же время результативность любого общества в основном зависит от степени соответствия его интеллектуальных инструментов реальности. Это налагает на членов современных сообществ, и в первую очередь на элиту, обязанность оставаться доступными для новых идей. Также эти люди должны обладать способностью видеть современную картину мира, не искаженную эмоциями, своекорыстием и страхом. Предпочтение тому, что хорошо знакомо, легко может заслонить от нас тот факт, что невозможно эффективное сопротивление силам, которые сметают любимое окружение и детали, выгодные для нас (мы легче признаем необходимость перемен, которые приносят нам выгоду). Многие элиты не сумели показать качества ума, необходимые для адаптации без потрясений. Самые выдающиеся из них – правящие династии Романовых, Габсбургов и Гогенцоллернов. Разные причины их неудач имеют глубокие исторические корни, и не тем, чья история сложилась иначе, их осуждать. Последствия, однако, составляют часть нашей современной жизни.

Последний вопрос: насколько следует винить Вильгельма за ошибки, совершенные при его правлении?

Общеизвестная картина, которую он сам всячески поощрял, в основном неверна. Обсуждение главных эпизодов в начале этой книги показало, что Вильгельм играл меньшую роль в формировании политики, чем позволяла конституция или предполагала общественность. Уход Бисмарка – безусловно, дело его рук, но кайзер только на несколько лет предвосхитил естественные причины. Что же касается невозобновления Договора перестраховки, марокканского кризиса 1905–1906 годов и Агадира, Вильгельм был неохотным соучастником действий других людей. Возможно, это же можно сказать о телеграмме Крюгеру. В переговорах относительно англо-германского союза, Боснийском кризисе 1908–1909 годов, шагах, приведших к войне, решении начать неограниченную подводную войну и заключить Брест-Литовский мир его сотрудничество было намного более охотным, однако ответственность за принятие политики все же лежит на других людях. Единственный главный аспект германской политики, ответственность за который должна быть возложена целиком на кайзера, – это создание флота. Это тяжелое обвинение. Но даже если так, некоторое движение в этом направлении было заложено в развитии Германии. Чтобы стать великой державой, Германия должна была освободиться от зависимости от отношения других.

Ее основная слабость – уязвимость перед морскими блокадами, и самый очевидный способ избавиться от этого – создать сильный флот. Построив флот, Вильгельм всего лишь довел до логического завершения устремления многих своих подданных. И он, и они не сумели адекватно оценить, насколько одна страна может быть независимой от других, не господствуя над ними, насколько гарантированно любая попытка такого доминирования спровоцирует сопротивление и есть ли у них, соответственно, шансы реализовать свои цели. Их желания обогнали чувство реальности.

Эта главная ошибка указывает на основной вердикт, который история должна вынести Вильгельму II. Он являлся скорее отвлекающим, чем укрепляющим и стабилизирующим влиянием, которое, вместо того чтобы помогать министрам правильно идентифицировать и выполнять задачи, имеющие основополагающее значение, препятствовало хладнокровному и объективному изучению проблем Германии. Своим примером и влиянием Вильгельм II внес весьма существенный вклад в ложную оценку ценностей и необоснованность суждений, которую мы назвали основной слабостью Германии. Занимая положение, которое позволяло ему сделать многое для противодействия тенденциям, существовавшим вокруг него, он вместо этого придал им дополнительный акцент. Утверждая, что он является безусловным лидером, Вильгельм на самом деле следовал за другими, позволяя окружающей среде формировать себя, вместо того чтобы силой своей личности наложить отпечаток на нее. По сути, он являлся буржуазным монархом, как это понимала германская буржуазия, хотя ни за что не согласился бы с этим утверждением. Он воплощал все недостатки среднего класса Германии, слепо переняв все традиции прусских землевладельцев и стараясь применить их в ситуации, которой они больше не соответствовали. Опасаясь, что не сможет достичь стандартов, которые от него ожидали, он прибегал к излишней настойчивости.

История кайзера Вильгельма II ясно показывает, что хороших намерений и интеллекта недостаточно для правителя. Энергия, не сопровождаемая твердостью и постоянством, является скорее угрозой, чем благом. Влияние обаяния чаще всего обманчиво, поскольку не является долговечным. Государственному деятелю, помимо этого, необходимо умение отличать вещи, действительно имеющие значение, от тех, которые лишь кажутся важными, и способность проводить устойчивый курс, не отвлекаясь на преходящие эмоции. Государственному деятелю нужен холодный здравый смысл, который, с приобретением опыта, люди называют мудростью. Только все это признаки цельной личности, чего не было, как нам известно, у Вильгельма. Извечная нервозность и импульсивность делали его человеком легковесным, постоянно подталкиваемым в разные стороны силами, среди которых он находился. Простая истина относительно кайзера заключается в том, что, при всех его достоинствах, он не соответствовал грандиозной работе, которую судьба ему предназначила, – попросту не дотягивал до нее. Фея Карабос[78] посетила его при крещении, но не явилась фея Сирени, чтобы внести ясность.

И все же насколько он виноват? Он был, как однажды сказал эльзасский депутат, продуктом своего окружения, а характер этого окружения был сформирован всем ходом истории Германии. Чем больше рассуждаешь о наследии и окружении, тем больше хочется воскликнуть вместе с Амонасро: «О! Non sei colpevole, era voler del fato!»[79]