Майк Шабаби – Богохульник (страница 3)

– Ты можешь с Богом и дома пообщаться, Эванжелина. Ну и ведь сказано же, тело твое – храм, вот и не придумывай.

– Ты не понимаешь, насколько ты отдален от него.

– Я прекрасно все понимаю. Также я понимаю, насколько он постарался, чтобы я был сегодня там, где я есть. Мне не нравится, что вы его изображаете добряком, старцем и в целом романтизируете его идеологию, его самого. Не такой уж он всепрощающий и добрый. Посмотри вокруг, Эванжелина, мир погряз в крови, ненависти к власти. Он возвышает тех, кого должен был уничтожить, и уничтожает тех, кого, наоборот, возвысить должен был.

– Он не про конкуренцию, Иксо.

– Прекрасно, у тебя и твоей церкви на все найдется оправдание. Правда, Эванжелина?

– Иксо, я понять не могу вот что: почему в таком молодом возрасте ты пришел к таким грубым и тяжелым умозаключениям? Ты всегда жалуешься на то, как с тобой с детства плохо обходились мама, папа, возможно, дедушка. Но я считаю, что это не основная причина твоих убеждений относительно Бога. Ведь ты не один с такой семьей. Да и семьи бывают куда хуже. Но стоит взглянуть на таких же, как ты. Они абсолютно другие, они светятся, чего не скажешь о тебе. Ты вечно проклинаешь и жалуешься.

– Я не жалуюсь, Эванжелина, ты опять не так все воспринимаешь. Мое наплевательское отношение ко всему этому есть всего лишь обсуждение и осуждение. Я давно уже не жалуюсь, и мне глубоко наплевать уже на то, что будет. Никакой надежды. Возможно, ты права. Возможно, и не он вовсе мой Создатель. Возможно, я… Возможно, я… исчадие ада. – Иксо громко засмеялся, но в глазах все светил тот маленький огонек свечи, наполняя его глаза слезами. – Возможно, я и есть дьявол или созданный им. А теперь представь, как я должен проживать эту жизнь, будучи в многослойных оковах, в оковах души, тела и твердого мира?

– Иксо, ты меня пугаешь.

– Я знаю, прости, Эванжелина. Сказано же: возлюби врага своего. Так почему же он сам, великий Бог, так и не простил и не возлюбил врага своего?

– Он никогда не простит его, Иксо. Он возлюбил нас, Иксо, людей.

– Нет, так не должно быть. Это неправильно. Я уверен, что нам необходимо возлюбить дьявола. Он нуждается в нашей искренней любви. Мы должны жертвовать собой и своей душой ради него, чтобы и у него была хоть малейшая возможность и шанс быть прощенным твоим упертым и самовлюбленным Богом. Вся история и все эпохи были против бедного дьявола, что единожды отступился и теперь во веки веков должен быть в заточении. Я уверен, дьяволу нужна наша любовь. Только наша любовь спасет его, и тем самым мы возлюбим врага своего, хотя лично я не считаю его врагом.

– Иксо, он предал Бога, это самый жуткий грех, который существует, и нет прощения этому. Но твои слова, буду честна, откликаются отчасти во мне.

Иксо удалось посеять зерно сомнений в Эванжелину.

– Люди сплошь и рядом предают друг друга, но тем не менее находят прощение у Бога. А предают они друг друга больше всего в те моменты, когда находятся в чарах возвышенной любви, поскольку, я уверен, любовь – единственный инструмент дьявола, с помощью которого он собирает армию для освобождения. «Любовь зла», – не просто скажут люди, Эванжелина. Получить разбитое сердце из-за любви – великое таинство, великий акт предательства, нелюбимый акт в глазах твоего Бога. Тем самым дьявол каждый раз напоминает ему, насколько он устал и мучается. Ведь испытывает все то же, как и люди, но у последних есть возможность и шанс на исцеление, а у него пока что нет.

– Тогда он выбрал не самый хороший путь. Он дальше ломает жизни и судьбы людей и ожидает взамен прощения и освобождения?

– Знаешь, Эванжелина, он прибегает ко всем инструментам и способам, чтобы оборачивать своих людей от заблуждения и собрать свою армию, но палки в колеса ставят зомби, которые ходят в те церкви, подобные твоей.

– Не оскорбляй мою церковь, Иксо.

– Вовсе нет.

– Иксо, давай завтракать, я так не могу больше. Ты с утра все силы отобрал у меня. – Эванжелина улыбнулась своей милой наивной улыбкой. – Давай сделаем омлет и нарежем томаты, хорошо?

– Отлично.

Глава 3

Наступило свежее летнее утро. Деревня была вся окутана туманом и росой на траве. Жители просыпались неспеша. Петухи вовсю устроили хоровод. Запах свежеиспеченного хлеба пронесся по всем улицам. Собаки залаяли.

– Никуда ты не пойдешь, Иксо, отдохни до вечера.

– Но ведь вылет ночью, мам. Я успею, приведу скотину днем в сарай, а после отдохну и переоденусь.

– Нет, Христа ради. В такой день нам и так всем грустно. Дедушка твой тем более расстроится. Он очень сильно грустит с того дня, как увидел наше намерение о переезде. Он не позволит, чтобы ты сегодня, как жертва, последний раз вонзил ему в сердце нож с напоминанием о том, что жизнь наша такая из-за него и его обустройства в жизни. Он все прекрасно осознает, и будет свинством с нашей стороны показательно помучить тебя этим скотоводством даже в день перед твоим уходом.

– Ладно, мам, а что мне делать?

– Сходи к бабушке с ним, побудь у них пару часов, с друзьями по школе попрощайся, с мисс Питч, в конце концов. Она передавала тебе свои добрые пожелания.

– Мы с ней вчера уже попрощались.

Иксо надел на себя купленные недавно специально для перелета из школьной поры брюки, рубашку и туфли, поправил волосы, челочку короткую назад и вышел из дома, устремившись в сторону улицы, где жили его дед с бабушкой, а поодаль и мисс Питч.

Пока шел по улице, Иксо представил себе солнечные, модные, успешные и беззаботные дни жизни за рубежом. Но, постепенно подходя к родным домам и улочкам, напала на него грусть и преждевременная тоска по окрестностям. Он будто мысленно и душой обнимал каждую стену этих каменных домов, пропитанных человеческой добротой и совестью.

– Дедушка, привет!

– Привет, Иксо, садись рядом.

Иксо сел на каменную глыбу рядом с такой же серой глыбой, на которой уже сидел его седоволосый, морщинистый, но морщинистый до мудрости дедушка. Две глыбы стояли снаружи их дома, смотрели на улицу.

Это было любимое дедушкино место перед домом. Там он в течение дня мог встречать на улице соседей, заводить с ними диалоги, курить вместе с собеседником очередным, проходившим мимо, ну и просто сидя в одиночестве в тихие часы улицы, погружаясь в глубокие раздумья.

– Возьми эти часы себе, сынок.

– Мне, дедушка?

– Да, сынок, возьми их с собой, будешь помнить по ним меня. Мне их когда-то подарил твой дядюшка, который тоже покинул нас. Вот и твой черед настал. Ты тоже улетаешь, сынок. – Дедушка со всхлипом, проронив слезы, прижал Иксо к себе.

Иксо же сдерживал все слезы и проглатывал не один ком в горле, дабы не делать хуже строгому, жестокому местами, но все же любимому дедушке. Часы Иксо убрал медленно в карман.

В самолете Иксо сидел рядом с женщиной, которой поручили довезти Иксо и быть с ним до самого города, куда отправили Иксо и где проживал его отец.

Эмоции Иксо были переполнены и смешаны. При взлете громадного самолета у него сжалось внутри все в области груди и ниже живота. Боль и грусть от объятий родных в последний раз в аэропорту утихали потихоньку и сменялись приключенческим веянием и воздухом. Ему было крайне интересно, что он увидит при посадке по прилете. А пока же он наслаждался видом из окна. Облака текли как вода. Он радовался всем мелочам, вплоть до еды, которой стюарды угощали пассажиров. Был дико удивлен трем виноградинам, которые лежали на подносе рядом с кашей. Увидев их, он саркастически, но с добрым взглядом ухмыльнулся, вспомнив виноградные лозы дедушки и обилие винограда, грозди которого время от времени, под тяжестью наклонившись до земли и касаясь почвы, становились прикормкой насекомых и червей, после чего начинали медленно гнить, переполняя иногда ароматом прокисшего вина весь сад. При возможности Иксо всегда выбрал бы вторую эстетику во всех проявлениях жизненных событий и ситуаций. Обилие, обилие и обилие.

Раздались два шумных грохота, и перед тем как коснуться асфальта передними колесами, находящимися под самой носовой частью, самолет сделал два пошатывающих пассажиров скачка – раз, два. Раздались в самом салоне самолета бурные аплодисменты и улыбки пассажиров, которые выражали свою благодарность пилоту и, благословляя Бога за удачную посадку в сохранности, говорили такие слова: «Спасибо тебе, Господи, аминь». Еще несколько метров полосы, и самолет окончательно сбавил скорость и остановился. Пассажиры начали лихорадочно вставать со своих мест и тянуться за ручной кладью, находящейся на верхних полках над креслами. Кто-то уже вышел в коридор, приставленный к самолету и ведущий в зал ожидания с принимающими гостями, знакомыми и родственниками.

Иксо привстал с места, взял в руки чемоданчик, в который напихал книги, подаренные мисс Питч, а также пару камушков, взятых с полей, где он пас коров. Также в чемодан родственники клали гостиницы для родных. Выйдя в зал аэропорта, Иксо сразу заметил отца в толпе и подошел неуверенно и медленно к нему. Когда подошел, и отец потянулся к нему, он слегка пододвинул щеку к его щеке, проявив жест приветствия, и молча направились оба на выход из аэропорта.

Открыв двери и оказавшись на улице, у Иксо как будто перехватило дыхание. Это был иной, острый воздух, он пропустил его через нос и рот в легкие, это был морозный воздух осеннего утра. Это была чужая, другая земля для Иксо. Он осматривался вокруг, все иное: люди, машины, поток шума от автомобилей, несущихся по трассе на огромной для него скорости, глаза их не улавливали. Порой все сразу чувства у него были непонятные, неопределенные и смешанные. Оглядевшись вокруг, как нововылупленный птенец, он спросил отца: