Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 79)

– Но эти законы были приняты незаконно, – возмутился я.

– Ты не ответил на мой вопрос, – сказал Джошуа.

Я долго молчал.

– Это может обернуться катастрофой, – сказал я наконец.

Он пожал плечами.

– Люди получают то правительство, какого заслуживают.

– Давай вернемся к твоему собственному примеру, – резко ответил я. – Немецкие евреи получили правительство или законы, которых они заслуживали?

– Ладно, Дэвид, – сдался он. – Завтра загляну в конституцию.

Он не единственный пожелал в нее заглянуть. Ледама изводила совет придирками, пока старейшины не прописали в конституции прямым текстом, что женщина может занимать любую должность. Ее успех так впечатлил юного Мавензи оле Порола, что он возглавил демонстрацию своих сверстников против ограничения минимального возраста избирателей шестнадцатью годами и заставил старейшин изменить соответствующую статью таким образом, что теперь право голоса предоставлялось каждому взрослому, то есть обрезанному, и только тем, кто по доброй воле решил воздержаться от обрезания (а таких с каждым годом становилось все больше), пришлось бы дожидаться шестнадцати лет, чтобы проголосовать.

Уильям Блюмлейн проявил себя таким идеальным гражданином – со всеми дружил, помогал деньгами всем пяти госпиталям и так далее, – что иммиграционное законодательство решили смягчить еще сильнее. И, разумеется, в документ была вписана возможность полигамии и полиандрии. Вскорости демонстрации перед палатой совета стали ежедневными; люди протестовали против какой-либо статьи предлагаемой конституции или требовали ее дополнить. Одна группа хотела, чтобы официальным языком Килиманджаро стал маа, другая – требовала расширить города и утверждала, что они не смогут привлечь иномирские инвестиции, пока официальным языком останется английский. Третья поставила целью вернуть обязательное обрезание, четвертая – признать его абсолютно незаконным. Еще одна группа намеревалась избавиться от двух природных парков и таким образом расширить территорию, доступную для выпаса скота; их оппоненты собирались не только сохранить существующие парки, но и расширить их, чтобы клонировать слонов, которые не прокормились бы при текущем размере парков. Когда демонстранты начали чертить на земле слоганы, Айзек оле Олкеджуадо послал за мной.

– Дэвид, они совсем от рук отбились, – пожаловался он.

– Ты о чем? – уточнил я.

– Ты вокруг посмотри! – возмутился он. – Голосуйте за! Голосуйте против! Требуйте этого, протестуйте против того! Везде слоганы. Демонстранты пикетируют совет. Это не Килиманджаро, а Европа какая-то!

– Люди выражают свое мнение, – пояснил я.

– Да не в этом дело, – возразил он. – Это же должна быть масайская Утопия, а не английская, французская или американская!

– Изучая Кириньягу, я сделал для себя два вывода, – сказал я ему. – Первый – эволюцию общества остановить невозможно.

– А второй?

– Не всегда можно предвидеть или направить его эволюцию.

– Ты этого хочешь? – настаивал он. – Чтобы мужчины и женщины в западной одежде ходили по тротуарам, спорили о политике, как европейцы, а потом возвращались в дома и квартиры с кондиционерами? Это Утопия масаев?

– А ты бы предпочел, чтоб они жили без гроша за душой в хижинах из навоза, чтоб им досаждали мухи, чтоб они не имели никакого понятия о науке и медицине? – огрызнулся я.

– Нет, конечно! – фыркнул он. – Но должна же существовать золотая середина!

– А кто ее выберет? – спросил я. – Ты?

– А почему бы и нет? – неуверенно ответил он. – Я же член совета старейшин.

– А если бы совет старейшин своевременно отвечал на просьбы народа, которому призван служить, – сказал я, – ты думаешь они бы стали день и ночь устраивать демонстрации протеста перед палатой совета?

– Ну и хрен с ним! – взорвался он. – Это ты нас подбил написать конституцию и все на Килиманджаро поменять. Каково твое видение Утопии масаев?

– Это мир, в котором масаи достигли согласия по вопросу своего образа жизни.

– Но у нас оно было!

– Все меняется, – сказал я. – Миры меняются. Общества меняются.

– Но мы же договорились о таком общественном устройстве, когда прибыли сюда! – посетовал он.

– Разве Ашина соглашалась, чтоб ей отказали от места в совете старейшин? – ответил я. – Разве Сэмюэль, отец Мавензи, соглашался повторить церемонию, от которой погиб его первый сын? Разве Ледама соглашалась именоваться только по одному имени? Посмотри вокруг, Айзек: Килиманджаро уже эволюционирует. Я месяца три-четыре не виделся с Уильямом Блюмлейном, последний раз еще до того, как все закрутилось, но думаю, что он тебе скажет то же самое: процесс абсолютно естественный.

– Да что он знает? – окрысился Айзек. – Он не масаи.

– Он женат на масаи, – заметил я. – Как бы ты его назвал?

– Белым завоевателем.

Я покачал головой:

– Он масаи. Ваш собственный совет это постановил.

Он вроде бы собрался спорить, но потом развернулся на пятках и ушел. Слухи достигли Блюмлейна, и социолог вернулся из маньяты в город; он, казалось, успевал везде, наблюдая, спрашивая, делая бесконечные заметки на карманном компьютере. Однажды я даже застал его обедающим с Ледамой – надо полагать, в первый раз со дня их свадьбы. Как-то раз я проходил мимо небольшого общественного парка – не природного парка, а просто клочка зелени посреди городского цемента, и увидел Блюмлейна на скамейке. Он был один и ничего не диктовал своей машинке, поэтому я подошел и поздоровался.

– Привет, Дэвид, – сказал он. – Садись. Разве не восхитительно?

– И вполне прогнозируемо, я думаю, – ответил я, садясь рядом.

– Ну да, рано или поздно должно было случиться – но так скоро! Поистине впечатляющий случай. – Он покосился на меня. – Думаю, за это стоит поблагодарить тебя?

– Ты в курсе?

Он покачал головой:

– Нет. Но кто бы еще рассказал совету про выборы и конституции?

– А почему бы не Джошуа? – предположил я.

– Джошуа и другие юристы знают только применение законов. Зачем им предлагать что-то, из-за чего пришлось бы переучиваться? Нет, друг мой, кроме тебя, некому.

– Это был я, – признал я. – Но они меня сами попросили.

– Дэвид, я же тебя не упрекаю, – сказал он. – Все общества движутся в этом направлении, какие-то быстрее, какие-то медленнее, некоторые с большей сложностью, некоторые с меньшей. – Он улыбнулся. – Некоторые – с неописуемой жестокостью, иные же – вообще без насилия.

– Все общества? – усомнился я.

Он кивнул.

– Большинство успевает набить кучу шишек, которые сначала не заметят, но всеобщее право голоса и всеобщее равенство по возможности, если не по занимаемой позиции, – потенциальная цель каждого общества.

– И как продвигается дело, по твоим наблюдениям? – спросил я.

Он пожал плечами.

– Еще рано судить. Есть полсотни способов временно нарушить это движение, но ключевое слово здесь – временно. Обыкновенно такая высокая скорость изменений сопровождается насилием, поскольку укоренившиеся у власти не готовы смириться с неизбежным. Однако Килиманджаро основана на масайском обществе Земли, где большая часть этих проблем уже была решена, так что надежда у меня есть.

– Тогда и у меня тоже есть надежда, – сказал я.

– У тебя? – рассмеялся он. – Ты же историк. Тебе нечему удивляться.

– Я работаю с результатами, но не с процессами, которые их порождают, – сказал я.

– Узнаю старого Дэвида, – заметил он. – Всегда рациональный ответ наготове.

– Спасибо. Я подумаю.

– Да-да, это комплимент, – сказал он. – Своего рода. Скажи, а они уже определились, каким титулом называть правителя?

– Насколько я знаю – просто Лидером, – сказал я.

– Не лайбоном? – удивился он. – Вождей масаев всегда называли лайбонами.

– Слишком созвучно лайбони, – покачал я головой. – Не стоит давать иномирцам повод для кривотолков, что нами якобы правит шаман.

– Лидер – вполне достойное наименование для этой должности, – ответил он. – За теми, кто стремится к пышным титулам, нужен глаз да глаз. – Он помолчал, наблюдая за марширующей мимо демонстрацией скотоводов, несших транспаранты с требованиями искоренить природные парки.

– Кто-нибудь уже выдвинул свою кандидатуру?

– Не слышал, – ответил я. – Но Ашина вроде бы собиралась.

– Я бы спросил, есть ли у нее опыт, – сказал Блюмлейн, – но вопрос прозвучит глупо. Ни у кого нет опыта. Я предложил Джошуа бросить перчатку на ринг.