Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 48)

Он вскочил на ноги, поднял свое легкое деревянное копье и потряс им в воздухе.

– Я стану самым знаменитым охотником за всю историю, – радостно вскричал он. – Мои дети и внуки воспоют меня в своих песнях, а животные саванны будут дрожать при моем приближении!

– Да, но пока тот счастливый день еще не наступил, – напомнил я. – А сегодня тебе надо принести воды и собрать хворост.

– Слушаюсь, Кориба, – поклонился он.

Подобрав мои калебасы, он начал спускаться с холма, но по его лицу было видно, что он все еще рисует заманчивые картины – вот он сражается с буйволом, и его копье летит точно в цель…

Я закончил утреннее занятие с Ндеми – молитва за упокой показалась мне подходящей темой для урока – и спустился в деревню, чтобы успокоить родителей Нгалы. Его мать Лисва была безутешна. Он был ее первенцем, и я даже не попытался прервать ее заунывную погребальную песнь, чтобы выразить свои соболезнования.

Кибанья, отец Нгалы, держался, лишь время от времени тряс головой, не в силах поверить в случившееся.

– Почему он это сделал, Кориба? – спросил он, завидев меня.

– Не знаю, – ответил я.

– Он был самым храбрым из юношей, – продолжал он. – Даже тебя не боялся. – Сказав это, он внезапно замолк, испугавшись, что мог обидеть меня.

– Он был очень храбрым, – согласился я. – И очень умным.

– Правда, – согласился Кибанья. – Другие мальчишки лежали под тенистым деревом, пережидая дневную жару, а мой Нгала все не успокаивался, все находил какие-то новые игры, делал что-то. – Он посмотрел на меня измученными глазами. – А теперь мой единственный сын погиб, и я даже не знаю почему.

– Я обязательно выясню это, – пообещал я.

– Неправильно это, Кориба, – продолжал он. – Против природы вещей. Я имею в виду умирать первым, тогда все, чем я владею – мое шамба, мой скот, мои козы – все это должно было перейти к нему. – Он тщетно пытался сдержать слезы – хотя мужчины кикуйю не то что самоуверенные масаи, они очень не любят показывать свои чувства на людях. Но слезы катились, оставляя влажные дорожки на его пыльных щеках, чтобы затем упасть в пыль. – Он даже не успел взять жену и наградить ее сыном. Все, чем он был, умерло вместе с ним. Какой же грех он совершил, что навлек на себя такое ужасное таху? Почему эта напасть не поразила меня вместо него?!

Я посидел с ним еще несколько минут, уверил, что непременно попрошу Нгаи принять дух Нгалы, после чего побрел в деревню юношей, которая находилась в трех километрах от главной деревни. Она прилепилась у самого края стены деревьев, а с южной стороны ее огибала та же река, что протекала через всю деревню и разливалась у моего холма.

Это было маленькое поселение – всего двадцать юношей. После того как мальчик проходил посвящение и становился взрослым мужчиной, он уходил из отцовского бома и поселялся тут вместе с остальными холостяками. Постоянных обитателей здесь не было, ибо рано или поздно каждый член холостяцкой общины женился и вступал во владение частью семейного шамба, а его место занимал кто-то другой.

Большинство юношей, заслышав о поминках, направились в деревню, но некоторые остались, чтобы сжечь хижину Нгалы и уничтожить поселившихся в ней злых духов. Они хмуро кивнули мне, как того требовали обстоятельства, и попросили наложить заклинание, которое очистит землю, иначе им вечно придется обходить это место стороной.

Закончив обряд, я возложил в самый центр пепелища амулет, после чего юноши двинулись прочь – все, кроме Мурумби, который был лучшим другом Нгалы.

– Что ты можешь рассказать мне обо всем этом, Мурумби? – спросил я, когда мы наконец остались вдвоем.

– Он был хорошим другом, – ответил тот. – Мы много дней провели вместе. Я буду скучать по нему.

– Ты знаешь, почему он покончил с собой?

– Он не кончал с собой, – ответил Мурумби. – Его растерзали гиены.

– Подойти без оружия к стае гиен – все равно что кончить жизнь самоубийством.

Мурумби, не отрываясь, смотрел на пепел.

– Дурацкая смерть, – горько произнес он. – И ничего не решила.

– А что за проблему он хотел решить, как ты думаешь? – поинтересовался я.

– Он был очень несчастен, – ответил Мурумби.

– А Кейно и Ньюпо тоже были несчастны?

На лице его отразилось удивление:

– Так ты знаешь?

– Разве я не мундумугу? – в ответ спросил я.

– Но ты ничего не говорил, когда они умерли.

– А что, по-твоему, я должен был сказать? – пожал плечами я.

– Не знаю. – Он чуточку помедлил. – Да, тогда ты ничего и не мог сказать.

– А ты сам, Мурумби? – перебил его я.

– Я, Кориба?

– Ты тоже несчастен?

– Ты же мундумугу, ты сам сказал. Зачем же задавать вопросы, на которые ты и так знаешь ответ?

– Я хотел бы услышать его от тебя самого, – сказал я.

– Да, я несчастен.

– А другие юноши? – продолжал допытываться я. – Они тоже несчастны?

– Большинство – счастливо, – сказал Мурумби, и я уловил легкое, едва заметное презрение в его тоне. – А почему бы и нет? Они теперь мужчины. Проводят все дни напролет в глупых разговорах, красят лица и тела, а по вечерам ходят в деревню, пьют помбе и танцуют. Скоро кое-кто из них женится, зачнет детей и заведет себе шамба, а однажды окажется в совете старейшин. – Он сплюнул на землю. – Ну да, конечно, отчего здесь быть несчастным?

– Действительно, – согласился я.

Он пренебрежительно взглянул на меня.

– Может, ты сам расскажешь о причине собственного несчастья? – предложил я.

– Ты же мундумугу, – язвительно напомнил он.

– Кем бы я ни был, я тебе не враг.

Он глубоко вздохнул, и напряжение словно бы вытекло из его тела, сменившись покорностью.

– Я знаю, Кориба, – сказал он. – Просто иногда мне кажется, будто весь мир состоит из одних врагов.

– С чего бы это? – спросил я. – У тебя вдоволь еды, вдоволь помбе, есть хижина, где тепло и сухо, ты окружен сородичами кикуйю, прошел посвящение и стал мужчиной, ты живешь в изобильном мире… почему же ты думаешь, что этот мир враждебен тебе?

Он указал на черную козу, которая мирно паслась в нескольких метрах от нас.

– Видишь ту козу, Кориба? – спросил он. – Она достигает в жизни большего, чем когда-либо достигну я.

– Не говори глупостей, – нахмурился я.

– Я серьезно, – настаивал он. – Каждый день она дает деревне молоко, раз в год рожает козленочка, а когда умрет, наверняка пойдет в жертву Нгаи. У нее есть в жизни цель.

– Как и у нас.

– Вовсе нет, Кориба, – он покачал головой.

– Тебе скучно? – уточнил я.

– Если путешествие по жизни сравнить с путешествием по широкой реке, можно сказать, что сейчас я плыву вдали от берегов.

– Но у тебя есть предназначение, и ты можешь увидеть его, – возразил я. – Ты возьмешь жену и начнешь шамба. Если ты будешь упорно трудиться, у тебя будет много скота и коз. Ты воспитаешь множество сыновей и дочерей. Что здесь не так?

– Все так, – сказал он, – только в нем нет места мне. Моя жена будет воспитывать моих детей и возделывать мои поля, а мои сыновья будут пасти мой скот, мои дочери будут ткать мне одежды и помогать матерям готовить мне еду. – Он помолчал. – А я… я буду сидеть вместе с остальными мужчинами, обсуждать погоду и пить помбе и в один прекрасный день, если доживу до этого, присоединюсь к совету старейшин, а изменится от этого только то, что тогда я буду общаться с друзьями не у себя, а в бома Коиннаге. А потом я умру. Вот жизнь, которая меня ждет, Кориба.

Он топнул ногой по земле, подняв крохотные облачка пыли.

– Я буду лишь притворяться, что жизнь моя наполнена бóльшим смыслом, чем жизнь той козы, – вновь заговорил он. – Я буду идти перед женой, несущей охапку хвороста, и убеждать себя, что делаю это, чтобы защитить ее от масаи или вакамба. Я построю бома выше человеческого роста, на крышу приделаю острые колья и буду говорить себе, что все это, чтобы защитить скот от льва и леопарда, при этом стараясь не вспоминать, что на Кириньяге никогда не было ни тех ни других. Я никуда не буду выходить без своего копья, хотя оно мне служит только как палка для опоры, когда солнце поднимается высоко в небе, но я упорно буду твердить, что без него меня разорвет на кусочки человек или зверь. Вот что я буду говорить себе, Кориба… но ведь я же знаю, что все это ложь.

– Нгала, Кейно и Ньюпо чувствовали то же самое? – спросил я.

– Да.

– Но почему они убили себя? – допытывался я. – В нашей хартии сказано, что каждый, кто пожелает, может беспрепятственно покинуть Кириньягу. Им всего-то надо было уйти в космопорт, и судно Техподдержки тут же забрало бы их и доставило, куда бы они пожелали.