Майк Резник – Кириньяга. Килиманджаро (страница 23)

– Ты уверен? – спросил я.

Он кивнул:

– Уверен.

– А почему у тебя все истории такие? – спросила девочка.

– Какие?

– Ты всегда рассказываешь про глупого слона, или про шакала и птичку-медоуказчика, или про леопарда и сорокопута, но, как только начинаешь пояснять, что имел в виду, всегда получается, что ты рассказывал про кикуйю.

– Это потому, – ответил я с улыбкой, – что я кикуйю и вы все тоже кикуйю. Были бы мы леопардами, то и все мои истории были бы про леопардов.

Я еще несколько минут посидел с ними в тенечке под деревом, а потом увидел, как через высокую траву к нам бежит Ндеми и лицо его пылает возбуждением.

– Ну? – спросил я, подождав, когда он приблизится.

– Масаи вернулся, – сообщил он.

– Убил он физи? – спросил я.

– Минги сана, – отвечал Ндеми. – Очень много!

– И где он сейчас?

– Он у реки, с юношами, которые изъявили желание почистить его оружие и содрать шкуры со зверей.

– Думается, надо бы мне их проведать, – сказал я, осторожно поднимаясь, ибо у меня ноги затекли от слишком долгого сидения в неподвижной позе. – Ндеми, ты пойдешь со мной. Остальные возвращайтесь в шамба и поразмыслите над историей про глупого слона.

Ндеми выпятил грудь от гордости, словно петух, ведь я сам попросил его сопровождать меня, и вскоре мы уже шагали через бурлящую жизнью саванну.

– А что масаи делает у реки? – спросил я.

– Он нарезал своим панга молодые побеги, – ответил Ндеми, – и учит юношей, как что-то из них соорудить, но я не понял, что это такое.

Я вгляделся в марево жаркого пыльного дня – нам навстречу двигалась небольшая процессия.

– Зато я знаю, что это, – негромко произнес я. Я никогда не видел паланкина, но представлял, как он должен выглядеть. Четверка кикуйю тащила его на потных спинах – и в нем восседал масаи.

Поскольку они двигались нам навстречу, я попросил Ндеми остановиться, и мы стали дожидаться их.

– Джамбо, старик! – сказал масаи, приблизившись на расстояние голоса. – Я убил еще семь гиен этим утром.

– Джамбо, Самбеке, – отозвался я. – Вижу, что тебе удобно.

– Не хватает подушек, – сказал он. – Да и носильщики держат его не слишком ровно. Но в целом я доволен.

– Несчастный ты человек, – проговорил я, – которому недостает подушек и уверенных носильщиков. Как же получилось, что в них возникла недостача?

– Это потому, – ответил Самбеке с ухмылкой, – что здесь еще не построена Утопия. Однако мы к ней приближаемся.

– Ты мне, пожалуйста, сообщи, когда она наступит, – сказал я.

– Ты обязательно узнаешь, старик.

После этого он приказал носильщикам нести его дальше в деревню, а мы с Ндеми остались стоять, где были, пока он не исчез вдали.

Тем вечером в деревне устроили празднество по случаю убийства восьми гиен. Коиннаге самолично зарезал быка, люди плясали, пели и пили много помбе, а когда я вошел, танцовщики показывали засаду и убийство зверей своим новым спасителем. Охотник-масаи сидел на высоком стуле, даже выше трона Коиннаге. В одной руке он держал бурдюк с помбе, а на коленях аккуратно пристроил кожаный футляр с ружьем. Он облачился в красное одеяние своего народа, заплел волосы по племенному обычаю, а стройное мускулистое тело его блестело, натертое маслом. Две девушки, едва достигшие возраста обрезания, стояли за спинкой стула и внимали каждому его слову.

– Джамбо, старик! – поприветствовал он, когда я подошел.

– Джамбо, Самбеке, – отозвался я.

– Не зови меня этим именем, – сказал он.

– Да? А что, ты решил выбрать себе имя по обычаям кикуйю?

– Я решил взять себе имя, которое было бы понятно кикуйю, – объяснил он. – Отныне меня так следует называть в этой деревне.

– Ты что, не собираешься улетать? Ведь твоя охота окончена.

Он покачал головой:

– Нет, не собираюсь.

– Ты совершаешь ошибку, – сказал я.

– Не такую серьезную, как ты, решивший отвергнуть мою дружбу, – ответил он. Помолчав немного, улыбнулся и добавил: – Не желаешь ли ты узнать мое новое имя?

– Думаю, что мне следует его узнать, раз ты собрался у нас тут задержаться на некоторое время, – согласился я.

Он склонился к моему уху и прошептал имя: слово, которое прошептал Нгаи на ухо Гикуйю на священной горе, миллионы лет назад.

– Бвана? – переспросил я.

Он хитро посмотрел на меня и снова улыбнулся.

– Вот теперь, – сказал он, – тут будет Утопия.

Следующие несколько недель Бвана потратил на превращение Кириньяги в Утопию – для Бваны. Он взял себе трех молодых жен и заставил жителей деревни возвести для него на берегу реки большой дом с окнами, углами и верандами: такой дом могли бы построить в Кении европейцы двумя веками раньше.

Он ежедневно ходил на охоту, добывал трофеи для себя и обеспечивал деревню бóльшим количеством мяса, чем у них было когда-либо прежде. По вечерам он являлся в деревню поесть, выпить и потанцевать, а затем, вооруженный ружьем, шел в темноте к своему дому.

Вскоре Коиннаге задумался о постройке такого же дома, как у Бваны, но прямо в деревне, а молодежь осаждала Бвану с просьбами достать им такие ружья, как у него. Он отказался, объяснив, что на Кириньяге есть место лишь для одного Бваны, а им надлежит исполнять свои обязанности следопытов, поваров и свежевальщиков. Он перестал носить европейскую одежду и везде появлялся в традиционном одеянии масаи, тщательно заплетя и украсив ленточками волосы, и тело его блестело на солнце от масел, которыми жены растирали его каждый вечер.

Я держал свое мнение о происходящем при себе и занимался привычными делами: лечил больных, призывал дождь, читал судьбу по внутренностям коз, обновлял заклинания на пугалах, отводил порчу. Но с Бваной я больше не говорил, как и он со мной.

Ндеми проводил все больше времени у меня на холме, присматривая за козами и курами. Он даже начал добровольно убираться в моем бома, хотя эта работа считалась женской.

Наконец настал день, когда он подошел ко мне. Я сидел в тени акации и смотрел, как на соседнем пастбище пасется скот.

– Можно с тобой поговорить, мундумугу? – спросил он, опускаясь на корточки рядом со мной.

– Да, Ндеми, ты можешь со мной поговорить, – ответил я.

– Масаи взял себе новую жену, – сообщил он. – И убил собаку Караньи за то, что ее лай раздражал его. – Он помолчал. – И он зовет всех бой, даже старейшин; мне кажется, что это неуважительное обращение.

– Знаю, – сказал я.

– Почему же ты ничего не делаешь? – спросил Ндеми. – Разве ты не всесилен?

– Лишь Нгаи всесилен, – отозвался я. – А я – только мундумугу.

– Но разве мундумугу не могущественнее, чем масаи?

– Большинству людей в деревне так не кажется, – ответил я.

– А! – сказал Ндеми. – Ты сердит на них за то, что они потеряли веру в тебя, и вот поэтому-то не превратил его в насекомое и не растоптал ногой.

– Я не сердит на них, – сказал я. – Я всего лишь расстроен.

– Когда ты его убьешь? – спросил Ндеми.

– Если я его убью, пользы это не принесет, – ответил я.

– Почему?

– Потому что они верят в его могущество, а если он умрет, они просто призовут другого охотника, который превратится в нового Бвану.