Майк Омер – Скрытые намерения (страница 14)
Гусеница уже довольно давно не видел школу изнутри – залитый белым светом коридор, мрачные коричнево-оранжевые двери классных комнат, ряды шкафчиков…
– Итак, мы на месте, – глухо пробурчал Шляпник. – Куда теперь?
Где бы клика обделывала свои делишки? Подвал выглядел вполне подходяще, но, может, они устроят все это в каком-нибудь пустом классе? Хватит ли у них наглости использовать актовый зал? Гусеница и понятия не имел. По какой-то причине он не загадывал так далеко вперед. Предполагал, что, едва оказавшись внутри, они увидят какие-то подсказки. Воровато выглядящих мужчин, куда-то спешащих… Может, заплаканных детей…
Гусеница огляделся, а затем быстро опустил голову, уткнув подбородок в грудь; сердце забилось еще быстрей.
– Камеры, – прошептал он. – Не показывайте свои лица.
– Непохоже, что здесь что-то происходит, – заметила Альма. – Может, нам стоит выйти обратно на улицу?
– А чего ты ожидала? – буркнул Шляпник, голос которого вновь приобрел ту резкую, агрессивную интонацию. – Вывески с надписью «Педомаркет вон в той стороне»?
Надо было продолжать двигаться.
– Камеры наблюдения, – произнес Гусеница. – Если мы сможем просмотреть картинки с камер, то, пожалуй, сумеем их найти.
– И как мы это сделаем?
– Надо найти кабинет секретаря. Готов поспорить, они следят за этим оттуда.
– Да ну? И они просто позволят нам их просмотреть?
– Можно попробовать. Если нас попросят уйти, мы уйдем.
Гусеница поискал глазами кого-нибудь, чтобы спросить, где находится кабинет секретаря. Например, кого-нибудь из учеников. Сердце у него не переставало размеренно колотиться в груди, и казалось, будто каждый удар отдается вибрацией где-то в самой школе. Словно ровный и мощный барабанный бой.
Бум… бум… бум… Четкий ритм барабанов уже давно сотрясал музыкальную комнату, когда Саманта коснулась смычком струн своей электрической скрипки. Они играли в течение всего последнего часа – все члены рок-группы прогуливали уроки, чтобы выкроить драгоценное время для репетиций. Работали они над своей кавер-версией «Блэк Бетти», одной из любимых песен Сэм. Обычно, когда они репетировали, ее разум был полностью поглощен музыкой; все ее бесконечные мысли и тревоги исчезали, уступая место ритму и мелодии.
Однако нынешним утром голова у нее была слишком переполнена – мысли путались, вставая между ней и музыкой. Она все время пропускала момент своего вступления, выбиваясь из общего ритма.
Ее мать выросла в секте. Секте Уилкокса. И была одной из немногих выживших.
Как им удавалось скрывать это от нее? Папе, маме, ее бабушке с дедушкой… Все эти годы! Все те разы, когда она спрашивала о биологических родителях своей мамы, получая уклончивые ответы или откровенную ложь.
Ритм барабанов изменился, став хаотичным, темп устремился вперед в такт лихорадочным мыслям Сэм. Культ религиозных фанатиков. Ночь пожара. Ее мама, совсем еще ребенок, посреди всего этого…
Она уже просмотрела по диагонали книгу о секте Уилкокса, которую нашла в маминых вещах. А потом еще и погуглила. До прошлой ночи Сэм знала лишь самые основные факты. Существовала некая секта, почти все члены которой погибли. Еще одна ужасная история, вроде Джонстауна или «Ветви Давидовой»[8]. Теперь она знала намного больше – наверное, даже слишком много. О многочисленных женах Моисея Уилкокса. О горячей вере членов секты в то, что приближается конец света и что многочисленные крылатые дети Уилкокса защитят их в последующей священной войне. О ночи пожара.
У мамы был шрам от ожога на задней части шеи. Когда Сэм однажды спросила ее об этом, мама сказала, что она получила его еще во младенчестве – до того, как ее удочерили. Но это оказалось неправдой, так ведь?
– Ну давай же, Сэм!
Разочарованный вой вернул ее к действительности.
– Простите, – пролепетала она. Фиона и Рэй уставились на нее. Кровь бросилась ей в лицо. – Я отвлеклась.
– Это же твое драгоценное соло, – заметил Рэй.
– Я знаю! Какая-то я сегодня рассеянная…
– Может, попробуем заменить на гитарное соло? – предложил он.
Сэм обменялась взглядами с Фионой, сидевшей за ударной установкой. Та закатила глаза и выставила свою палочку, словно огромный средний палец, нацеленный на Рэя.
– Может, хватит уже про гитарное соло, Рэй? – сказала она. – В нашей версии после соло на барабанах идет соло на скрипке – в этом-то весь и смысл, согласен? Иначе мы просто еще одна тупоголовая группа, переигрывающая все тот же хит сорокалетней давности.
– Фи, заткнись, никто не спрашивал…
– Не пососешь ли, Рэй? – Фиона умудрилась изобразить своей барабанной палочкой крайне непристойный жест. – Может, просто поиграем?
Сэм ухмыльнулась Фионе, которая подмигнула ей в ответ и пощелкала палочками друг о друга, задавая темп. Раз-два-три…
– Сэр, – с высокомерной холодностью произнесла сидящая за письменным столом женщина. – Ничем не могу вам помочь. Я даже не понимаю, чего вы хотите.
Челюсти Гусеницы крепко сжаты, обе руки в карманах, правая сжимает пистолет. Секретарше, судя по всему, хорошо за пятьдесят – черные с проседью волосы, недовольно поджатые губы. Она могла бы помочь им спасти человеческие жизни одним движением пальца, но предпочла отчитывать его, как будто одного из учеников этой школы.
В окне позади нее ему было видно улицу, на которой они оставили машину. Кабинет располагался на верхнем этаже – его оказалось легко найти, как только один из учеников, которого они расспросили, показал им дорогу.
– Послушайте, говорю же вам… – негромко ответил Гусеница, стараясь держать себя в руках. – Мы отслеживали переписку одной преступной группы, и у нас есть все основания полагать, что они используют именно эту школу…
– Вы из полиции?
– Нет, мэм, мы независимая организация. Нам просто нужно, чтобы вы просмотрели трансляцию с камер наблюдения, и…
– Я сделала это прямо перед тем, как вы вошли. И не заметила ничего необычного.
Она врала? Работала под дурачка? Гусеница подумал о детях, плачущих где-то в этой школе. У него не было времени на всю эту чушь.
– Мы предпочли бы сами судить об этом. Если вы позволите нам взглянуть на изображения с камер, то мы скоро уйдем.
– Если вы хотите увидеть запись с вашим ребенком, вам нужно отправить запрос, и мы свяжемся с вами.
– Может, нам и вправду стоит уйти, – нервно произнесла Альма у него за спиной.
Работала ли секретарша заодно с ними? Или она из тех многих, кем они манипулируют? Как тут разберешь…
– Вы не понимаете – речь идет не о каком-то одном ребенке.
– Тельма, эти люди беспокоят тебя? – послышался низкий хрипловатый голос.
Гусеница оглянулся через плечо. В комнату вошел крупный мужчина в коричневой куртке, с подозрением прищурив глаза. Учитель? Или, может, кто-то из школьной охраны? Гусеница ощутил укол паники. Он тоже работает с ними?
– Нет, мистер Рамирес, все в порядке. Я думаю, они уже уходят.
– Да, – сказала Альма.
– Нет уж! – прорычал Шляпник. – Черта с два! – Он обошел стол, нависнув над секретаршей. – Покажите нам эти долбаные картинки с камер!
Она испуганно глянула на него.
– Мне очень жаль, но…
– Показывай! – взревел Шляпник.
– Эй, а ну-ка убирайтесь, черт бы вас… – заорал Рамирес.
Альма что-то крикнула. Гусеница застыл с широко раскрытыми глазами, крепко сжимая рукоятку пистолета в кармане. Шляпник двигался очень быстро – воздетая рука его мелькнула в воздухе, сильно ударив секретаршу по голове рукояткой пистолета. Она ахнула, падая со стула. Рамирес двинулся вперед, всем телом напирая на Гусеницу. Тот вытащил руки из карманов, чтобы защититься, и в одной из них оказался пистолет.
В комнате вдруг оглушительно громыхнуло, и словно что-то дернуло его за руку. Рамирес потрясенно уставился на него, и Гусеница понял, что его пистолет нацелен тому прямо в грудь. Собрался было сказать что-нибудь вроде «Не двигаться!» или «Замри, пока я не выстрелил!». Но нет, было уже слишком поздно.
Мужчина рухнул на пол. Альма громко завизжала; секретарша, по лицу которой стекала струйка крови, стонала на полу; надрывался телефон – и все эти звуки казались после оглушительного грохота выстрела едва слышными.
Сэм нахмурилась, услышав какой-то громкий звук, не совпадающий с ритмом барабанов. Что это было?
Заставила себя не обращать на это внимания – приближалось ее соло, и не хотелось давать Рэю еще один повод для жалоб.
– Нет, – бормотала Альма. – Нет, нет, нет…
Телефон продолжал звонить. Шляпник сорвал его со шнура и швырнул на стол, разбив вдребезги. На секунду в комнате стало почти тихо, если не считать причитаний Альмы, а затем послышался истошный крик. В дверях стояла какая-то женщина – широко раскрыв глаза, она заглядывала в комнату, впитывая в себя всю эту картину: стонущая секретарша, лежащий на полу учитель… Потом ее мечущийся по комнате взгляд наткнулся на взгляд Гусеницы – тот уже двигался, его пистолет разворачивался в ее сторону, и она тут же выбежала в коридор, не переставая кричать.
Гусеница опустился на колени рядом с Рамиресом. Глаза у того бессмысленно смотрели в потолок, на губах пузырилась кровь. Губы эти шевелились. Наверное, он пытался что-то сказать. Гусеница его не слышал. Все, что он слышал, – это крики, и истеричный голос Альмы, и свое собственное гулко бьющееся сердце, и этот странный аккомпанирующий ему ритм где-то поблизости.