Майк Нереальный – Квадрат. Хроники одного двора (страница 1)

Майк Нереальный

Квадрат. Хроники одного двора

Глава

МАЙК НЕРЕАЛЬНЫЙ

КВАДРАТ. ХРОНИКИ ОДНОГО ДВОРА

Часть первая. Плёнка и панель

Глава 1. Девятиэтажка, пахнущая борщом и мазутом

Наш дом был серым, как советское небо. Девять этажей, четыре подъезда, и в каждом — по четыре квартиры на площадке. Панельные дома называют муравейниками, но муравьи хотя бы знают, зачем им шевелиться. Мы просто жили.

Третий этаж, квартира тридцать два. На кухне всегда пахло борщом (мама варила его с мясом по субботам), а в подъезде — мазутом, кошками и «Примой» без фильтра. Лифт вонял мочой, но мы, пацаны, его любили: там можно было нажать «стоп» и кататься полчаса, пока кто-нибудь из взрослых не врежет по дверям.

Я родился в этом доме. И вырос в нём. Двор — это пять девятиэтажек, поставленных буквой «П», как будто архитектор хотел обнять нас, но передумал. В центре двора — песочница с окурками, качели с отломанной одной цепью, гаражи-ракушки и вечно разбитая скамейка. На ней сидели бабки и перемывали кости всем, кто выходил из подъезда не в том платке.

Но главное во дворе — это асфальт. Потрескавшийся, местами с выбоинами, но для нас он был холстом. Мой первый рисунок мелом — кривой квадрат. Потом я узнал, что этот квадрат станет всей моей жизнью.

Я вспоминаю зачем? Чтобы не забыть, откуда взялся. И чтобы вы поняли: мы, дети девяностых, были последними, кто знал вкус настоящей свободы. Без интернета. Без телефонов. С одним магнитофоном на троих.

Глава 2. Магнитофон «Беларусь»

Его принёс отец в конце восемьдесят девятого. Сказал: «Вот, теперь будет музыка». Он был тяжёлый, серый, с большими круглыми динамиками, похожими на глаза робота. Кассетник — две кассеты, можно переписывать. Кнопки нажимались с тугим хрустом, как будто магнитофон говорил: «Я серьёзная техника, не ёрзай».

Сначала слушали «Ласковый май», потом «Мираж», потом «Кар-Мэн» — «Саня-а, чао-чао, банана-мама». Брат, старший на четыре года, терпеть не мог попсу. Он приносил кассеты, переписанные у друга из четырнадцатой школы: «Кино», «Алиса», «Наутилус Помпилиус». Цой смотрел с потрёпанной обложки серьёзно, как учитель труда.

Но самое важное — это процесс. У нас сломалась перемотка. Нажатие на «перемотку» издавало жалобный скрежет, и кассета не двигалась. Поэтому мы мотали плёнку ручкой.

Вы знаете, как это делалось? Берёшь кассету, вставляешь палец в одно отверстие и крутишь. Если торопиться — порвёшь. Если лениться — будешь сидеть полчаса. Брат научил меня надевать кассету на ручку — на круглую шариковую ручку, она входила плотно, как ключ в замок. И наматывал — ж-ж-ж, палец вращается, плёнка натягивается как струна. Иногда она перекручивалась, и тогда надо было лезть внутрь корпуса и распутывать пальцем. Весь день мог уйти на то, чтобы свести дорожку.

Я полюбил этот звук — ж-ж-ж, ш-ш-ш. Плёнка скользила по пальцам, прохладная, чуть маслянистая. На ней были записаны не только песни, но и голоса тех, кого уже нет. Хотя тогда я этого не знал.

Мы хранили кассеты в обувной коробке из-под «Саламандры». Их было штук тридцать. Брат надписывал фломастером: «КИНО — Группа крови», «ДДТ — Актриса Весна», «Технология — Всё, что ты хочешь». Моя любимая — «Наутилус» с песней «Скованные одной цепью». Я не понимал слов про «грязь на сапогах», но мне нравилось, как голос Вячеслава Бутусова звучит, будто он смотрит в окно и видит наш двор.

Глава 3. Старший брат

Его звали Саша. На четырнадцать лет он выглядел на шестнадцать: высокий, худой, с вечно отросшей чёлкой, которую зачёсывал набок, как Курт Кобейн (он тоже слушал «Нирвану», но я не понимал английского). Саша курил «Столичные» тонкие, синие, с фильтром. Курить он начинал на лестничной клетке, форточка открыта, голова наружу, чтобы не воняло в квартире. Мама всё равно чувствовала.

Он был для меня всем. Когда родители работали — мама медсестрой в поликлинике, отец водителем на хлебозаводе — Саша меня кормил, водил в школу, заступался перед старшими. Однажды во дворе меня начали отжимать сигареты (я собирал бычки для коллекции), Саша вышел на балкон, свистнул, и те двое убежали, даже не спросив, кто он.

Он гонял на велосипеде «Аист» с прямыми спицами. Учил меня играть в «квадрат» — но об этом потом. Он первый дал мне послушать кассету, где на одной стороне был «Чёрный альбом» Цоя, а на другой — «Мальчик-звезда» Сплин. Он сказал: «Запомни, мелкий. Эти песни — про нас. Про нашу жизнь».

Я не понимал, что в нашей жизни такого особенного. Девятиэтажка, панель, двор с гаражами. Но Саша видел шире. Он говорил: «Мы живём в бетонной коробке, а музыка — это окно. Ты открываешь его, и там — другой мир. Где можно быть кем захочешь».

Я хотел быть как брат. Я подражал его походке, его манере щуриться, когда куришь. Однажды он заметил, усмехнулся и сказал: «Не будь обезьяной. Будь собой». А потом добавил: «Хотя я сам не знаю, кто я».

Эти слова я запомнил на всю жизнь.

Глава 4. Игра в квадрат

Мелом на асфальте чертили квадрат. Не просто квадрат — а поле: четыре маленьких квадрата по углам, разделённых перекрестьем. В центре — «круг». Играли мячом — советским, с пупырышками, который брали у кого-нибудь из девчонок, потому что у пацанов мячи были или сдутыми, или улетели на крышу.

Правила «квадрата» — это отдельный закон. Четыре человека, каждый в своём квадратике. Мяч должен отскочить от земли в чужой квадрат после одного касания. Нельзя выходить за линию. Если мяч улетел за пределы поля — ты встаёшь в «уголок» (штрафной маленький квадрат). Если сделал больше двух касаний — «пожар». Если попал в центр — то «огонь», и все разбегаются, а тот, кто попал, может встать в любой квадрат, а у кого забрал — идёт в конец очереди.

В нашем дворе были мастера. Марат из одиннадцатой квартиры — он мог поймать мяч пяткой, перебросить через спину. Серёга Длинный — тот просто бил со всей дури, и мяч улетал на детскую площадку, а он кричал: «Сам выходи, лох!». Но легендой был Позняк.

Глава 5. Позняк и мотоцикл «Минск»

О Позняке я услышал в шесть лет. Он жил в третьем подъезде, на пятом этаже. К тому времени, когда я научился выходить во двор один, Позняку уже было лет семнадцать. Он не играл в квадрат, конечно. Он курил на лавочке у подъезда, и вокруг него всегда было двое-трое таких же поджарых парней в кожаных куртках.

Но легенда родилась раньше, чем я родился. В 1990-м, говорят, Позняк и его друг, которого звали просто Жека, купили списанный мотоцикл «Минск». Обычный, гражданский, который и семьдесят километров в час выдавал с хрипом. Они утащили его в гараж номер семь (гаражи были сразу за домом, такие серые ракушки с облезающей краской).

И там, посреди запаха бензина и ржавого железа, они сделали из «Минска» монстра. Сняли всё лишнее: фару, зеркала, глушитель (оставили только трубу). Поставили карбюратор от «Явы», пропилили поршневую, залили топливо с авиационным бензином (где-то раздобыли). Когда он завёлся в первый раз — взревел так, что у бабки Зои с первого этажа выпала герань с подоконника.

Позняк и Жека выкатили его во двор весной. Это было нечто. Мотоцикл казался голым: без крыльев, без пластика, только движок, рама и два колеса. Крашеный в чёрный матовый (из баллончика, видно было потёки). На баке — белый череп, нарисованный от руки.

Они гоняли по двору? Нет, они выезжали на пустырь за домами — там была старая стройка и длинная асфальтовая полоса. Но когда Позняк уезжал, весь двор слышал звук. Это был не рык, а визг, как будто кто-то резал металл. В подъездах дребезжали стёкла. Потом он возвращался, глушил движок, и тишина казалась оглушительной.

Я часто смотрел на Позняка с балкона. Он не был красавцем — широкое лицо, прищур, лёгкая щетина. Но в нём было что-то, отчего все мальчишки хотели стать такими, как он. А девчонки — стоять рядом.

Он разбился через два года. Я был мал, подробностей не знаю. Говорили, что на трассе, влетел в грузовик. А Жеку нашли мёртвым через год — не от мотоцикла, а от чего-то другого. Алкоголь, говорят.

Я потом, уже подростком, нашёл его мотоцикл в гараже номер семь. Он стоял на подпорках, без колёс. Кто-то содрал череп с бака. Я сел на сиденье — кожаное, потрескавшееся — и представил, как ветер дует в лицо. Потом ушёл. И больше никогда не хотел мотоцикл.

Глава 6. Видеосалон

Это было в соседнем доме, через дорогу. Подвальное помещение бывшего ЖЭКа. Вход — железная дверь, обитая дерматином, с табличкой «Видеосалон. 7–23». Взрослые туда ходили смотреть боевики, а мы, пацаны, пробирались по субботам на утренний сеанс — мультики, но иногда кидали «Черепашек-ниндзя» или что-то про роботов.

Внутри — темно, пахнет плесенью, сигаретами и попкорном. Пол цементный, стулья — сломанные венские, из столовки. Экран — белая простыня, натянутая на стену. Видеомагнитофон «Panasonic», который хозяин, дядька Валера, перематывал с такой нежностью, будто трогал ребёнка.

Мы смотрели «Терминатора» в восемь лет — это был шок. Тот момент, когда Арнольд вырезает глаз и говорит «I’ll be back» — я не спал неделю, мне казалось, что за шкафом скребутся. Брат смеялся: «Ты чего, мелкий, это же фантастика». А мама выключила телевизор и сказала: «Не смей больше туда ходить».

Но я ходил. Потому что там, в видеосалоне, был другой мир. Америка. Лос-Анджелес. Вертоолёты и перестрелки. Мы, дворовые пацаны, после «Крепкого орешка» бегали по гаражам и играли в полицейских и террористов. У нас не было оружия, мы стреляли пальцами, но важно было другое — мы верили, что если очень захотеть, то можно всё. Даже стать героем.