Майк Нереальный – Бетонные цветы (страница 1)

Бетонные цветы

Глава

Бетонные цветы

Книга первая. Панель

Глава 1. Ноль целых ноль десятых

Он появился на свет в августе девяносто первого. За две недели до путча, хотя тогда никто не знал, что это называется путч. Мать говорила потом: «Ты родился, и в тот же день по телевизору показали, что Горбачева заперли в Форосе. Я лежала с тобой на руках и думала: ну вот, теперь точно всё рухнет». Она была склонна к драматизации, мать. Светлана Петровна, бухгалтер в небольшом ЖЭУ. Отец, Виктор Сергеевич, работал водителем троллейбуса. Маршрут восьмерка, от Сенной до Химзавода. Денег не было никогда, но это никого не удивляло — вокруг все жили так же.

Квартира в панельной девятиэтажке на улице Космонавта Комарова. Трешка, но с проходной комнатой, поэтому по факту — две полноценных и одна, где спал Антон, как коридор. Узкая, длинная, в торце — письменный стол, над ним полка с несколькими книгами и старый магнитофон «Электроника», который отец принес с работы, когда тот сломался, а потом починил сам. В этой комнате пахло пылью, старыми обоями в цветочек, а зимой — батареями центрального отопления, которые можно было регулировать только отверткой, всунутой в зазор между ребрами.

Двор. Обычный спальный район. Три панельные девятиэтажки, образующие букву «П». В центре — песочница, пара сломанных качелей и гараж-ракушка какого-то торгаша из соседнего подъезда. Асфальт в выбоинах, весной — непролазная грязь, в августе — пыль до небес. Деревья — одни тополя, и тополя эти постоянно пилили, они лезли в окна и засоряли вентиляцию пухом.

Антон рос худым, невысоким, с вечно разбитыми коленками. Волосы русые, торчат в разные стороны, глаза серые, взгляд исподлобья. В детском саду его звали «Тоша» и чаще всего наказывали за то, что не спит в тихий час. Он лежал на раскладушке, смотрел в потолок и сочинял истории. Про космос, про то, как он убегает от бандитов, про то, как его никто не понимает.

В школе он пошел в первый класс в девяносто восьмом. Год дефолта. Мать плакала, когда узнала, что вклады сгорели. Отец молчал неделю и курил на кухне с открытой форточкой, хотя никогда не курил в квартире. Антон тогда не понял, что происходит. Он запомнил только, что в школьной столовой перестали давать пирожки с повидлом и вместо них наливали пустой чай с одним куском сахара на всех.

Первый класс, вторая смена. Учительница — тетя Валя, пенсионерка с железной палкой-указкой. Класс ободранный, парты с вырезанными сердцами и надписью «Коля дурак». Доска зеленая, мела почти нет, пишут тряпкой, которая вечно падает на пол.

Она появилась в четвертом классе. Ее перевели из другой школы, потому что ту закрыли на ремонт.

Татьяна.

Тонкая, светловолосая, с огромными синими глазами и губами, которые всегда казались чуть приоткрытыми, будто она собиралась что-то сказать, но передумывала в последний момент. Она носила форму — коричневое платье и черный фартук — как-то иначе, чем все. У нее юбка была чуть короче (она подворачивала пояс), воротник накрахмален, белые гольфы всегда идеально белые, хотя вокруг грязь и стройка. Она улыбалась редко, но когда улыбалась — у Антона внутри всё переворачивалось.

Она села за парту перед ним, через ряд. Третья парта у окна. Антон смотрел на ее затылок, на то, как волосы собраны в хвост, на маленькую родинку под правым ухом. Он не мог говорить с ней. Вообще. Если она поворачивалась и смотрела на него — он немел. Язык превращался в мокрую тряпку.

Однажды, на большой перемене, он набрался смелости и подошел к ней в столовой. В руках — бутерброд с сыром, который мать завернула в газету. Татьяна пила чай из граненого стакана. Антон сказал: «Привет. Можно с тобой сесть?» Она посмотрела на него. Секунду. Две. У нее был спокойный, холодный взгляд — не злой, а просто оценивающий. «Место занято, — сказала она. — Тут Настя сидит». Настя, ее подруга, действительно пришла через минуту с пирожком. Антон отвалил.

Больше он не подходил. Только смотрел. И писал ее имя на последней странице тетради по математике. Таня. Танюха. Татьяна Сергеевна (отчество он узнал случайно, когда учительница вызывала ее к доске). Таня.

Она была не из их района. Жила в центре, в старом двухэтажном доме с колоннами, который казался Антону дворцом. Ее родители — преподаватели университета. Отец — физик, мать — филолог. У них была огромная библиотека и, что самое главное, доступ к интернету. Первому интернету, через диал-ап, с писком и свистом. Татьяна в пятом классе уже могла найти любую информацию. Антон даже компьютера дома не имел — только приставка «Денди», китайский клон, и то на два года старше.

Шли годы. Пятый класс, шестой. Антон вытянулся, стал выше многих, но оставался худым и угловатым. Он начал заниматься — как-то вдруг, без причины — подтягиваниями на турнике во дворе. Потом отжиманиями. Потом нашел гантели на помойке (сосед выбросил, потому что один винт сломался). Починил. Начал качаться по вечерам, когда никто не видит.

В седьмом классе случился друг.

Леха. Алексей Кузнецов. Высокий, рыжий, конопатый, с веснушками по всему лицу и руками, которые всегда пахли бензином — его отец работал в автосервисе. Леха жил в соседнем доме, в такой же панельной девятиэтажке, только его квартира была на первом этаже и окна выходили на мусорные баки. Они познакомились в подъезде, когда Антон с кем-то подрался — двое старшеклассников пытались отобрать у него плеер, подарок отца с Германии (отец съездил по линии профсоюза в Лейпциг, привез фиолетовый «Панасоник»). Антон дрался отчаянно, не умея, просто махая кулаками, и получил в нос. Леха проходил мимо, молча зашел со спины, схватил одного из нападавших за воротник и дернул назад так, что тот упал. Второй убежал. Так они стали друзьями.

Леха был старше на год, но учился в параллельном классе. Он уже тогда весил под семьдесят килограммов — плотный, коренастый, с мощными руками, которые он накачал, таская покрышки в отцовском гараже. Он не любил школу, прогуливал, курил «Приму» без фильтра и мечтал стать дальнобойщиком. Или охранником в банке. Или никем. Леха был философ в своей манере: он любил сидеть на лавочке, пить дешевое пиво и рассуждать о том, что жизнь — говно, но если не дергаться, то говно подсохнет и можно ходить.

Антон однажды сказал ему про тренажеры.

— У нас в школе в подвале, — сказал он, — стоят старые. Спортивный зал перенесли на третий этаж, а железо всё внизу. Ржавеет. Я видел, когда за мелом ходил.

— И что? — Леха сплюнул шелуху от семечек.

— Давай перетащим куда-нибудь. Сделаем качалку.

Леха посмотрел на него долгим взглядом. Потом улыбнулся — редкая, почти детская улыбка, которая делала его похожим на большого рыжего кота.

— Где?

— В подвале соседнего дома. Там дом расселенный, подвал большой. Никто не ходит.

Дом номер 16. Такая же девятиэтажка, но первый подъезд расселили еще в девяносто четвертом — аварийное состояние, якобы. На самом деле просто не хотели делать капремонт. Квартиры заколотили досками, в подъезде воняло мочой и гарью, стены были расписаны граффити, но подвал — огромное помещение с бетонными стенами и низким потолком — пустовал. Замок на двери висел старый, навесной, ржавый, который можно было открыть двумя отмычками или даже просто сильным ударом.

План был простой: ночью, когда школа закрыта, пробраться в подвал, разобрать тренажеры, вытащить их через окно (окно первого этажа выходило во двор, и решетка была сломана еще с прошлого года), перетащить к дому 16, спустить в подвал там и собрать.

На тренажеры претендовали: две скамьи для жима лежа (одна — с регулируемой спинкой, вторая — обычная, но обе страшно ржавые), грифы, блины — три блина по двадцать пять килограммов, четыре по пятнадцать, несколько мелких по пять и десять, а еще две стойки для приседаний и блочная рама для тяги сверху, которая весила, наверное, все сто килограммов. Всё это добро было списано в девяносто третьем, когда в школе появился новый директор, который решил, что нормальным детям не нужна тяжелая атлетика, нужны бадминтон и ритмика. Так и стояло в подвале, покрываясь слоем пыли и ржавчины.

Первый вылаз они сделали в воскресенье. Начало ноября, темнеет рано. Часов в одиннадцать вечера. Леха взял монтировку отца, Антон — фонарик, маленький, китайский, который светил тусклым желтым светом, но лучше, чем ничего. Школа — двухэтажное здание из красного кирпича, стекла выбиты в нескольких местах, забор — сетка-рабица с дырами. Охраны нет. Сторожиха тетя Галя спит в своей каморке на первом этаже и выходит только если услышит шум. Но она глухая на одно ухо и пьет валокордин.

Пробрались через дыру в заборе, подошли к окну спортзала. Решетка — да, сломана. Окно — поворотное, закрыто на деревянную задвижку изнутри, но щель между рамой и стеной была достаточно широкая, чтобы просунуть руку. Антон похудел еще сильнее за последние недели — сознательно, чтобы влезать в узкие места. Он просунул руку, нащупал задвижку, сдвинул. Окно открылось.

— Я первый, — сказал Антон.

Он залез внутрь, упал на пол в спортзале. Пахло пылью, старыми матами, машинным маслом и еще чем-то сладковатым — может быть, крысиным ядом. Леха полез следом, натужно дыша — его широкая грудь едва пролезала в проем.