Майк Гелприн – Рассказы 24. Жнец тёмных душ (страница 17)
Его не добили. Оттуда, где умирала, исходя кровью, Маша, грохнул выстрел. Выпущенная из «Викинга» пуля вошла автоматчику в переносицу, вышибла из него жизнь.
Иерей пришел в себя, когда за окном стало светать. Превозмогая терзающую тело боль, ползком добрался до автоматчика, выдернул «Узи» из окоченевших ладоней. Распластавшись на пороге, чудом удерживая сознание, Иерей ждал. И лишь когда на подъездной дорожке показался роскошный, отсвечивающий позолотой лимузин, набрал номер горячей линии «ЛизаАлерт».
– Здесь Иван Кравцов, позывной Иерей, – прохрипел в трубку он, – старший группы «Лиса-12». Нахожусь в Репино, ресторан «У Дамира». Группа вступила в бой с шайкой каннибалов. Напарники Георгий Седых, позывной Прапор, погиб. Мария Лозинская, позывной Малая, погибла. Геннадий Тарасов, позывной Гек, погиб. Алексей… Просто Алексей, позывной Леха, погиб. Прощайте, храни вас Господь.
Иерей разъединился. Дождался, когда из лимузина выбрались четверо, перекрестился и стал стрелять.
Татьяна Верман
Сука-сан
Япошка никак не хотел выметаться: стоял в сенях и возмущенно пучил свои узкие зенки. Вадим уже начал терять терпение.
– Шуруй давай!
– Что есть «шуруй»?! Я не знаю, что такое «шуруй»! Вы сдавать дом до весны!
– Я же сказал, деньги возвращаю. Забирай и… – «шуруй» явно не помогало донести мысль, поэтому Вадим попробовал подобрать адекватную замену: – …вали нахрен!
– Я не понимать, что вы мне говорить! – Япошка сорвался на поросячий визг. Его бледная кожа покрылась красными пятнами.
Вадим сгреб придурка за отворот овчинного тулупа – к слову, в нём япошка выглядел так нелепо, что в любое другое время Вадим от души поржал бы, но сейчас у него от злости закипала кровь – и с силой встряхнул. Каи-сан («Или Капа-сан? Точно из меню суши-бара, какое-то Капа-маки») только придушенно пискнул.
– Я повторю медленно, – процедил Вадим. – Собирай вещи и уезжай. Деньги – вот. – Он не без сожаления сунул перетянутую резинкой тонкую пачку налички в карман тулупа.
– Мы же договориться, – обреченно возразил япошка. Было видно, что он уже сдался, отступил и теперь вяло блеял, скорее, от безысходности. – Я не закончить!
– А мне жить негде – у всех свои проблемы! Так что собирайся и на выход с вещами.
– Вы должны предупредить, – вяло бубнил Каи-сан. – Раньше, раньше!
Он без конца мямлил что-то на японском, пока безголовой курицей носился из угла в угол, хаотично сгребал по всему дому книги и грузил чемоданы в багажник своей серебристой «тойоты». То и дело порывался зайти в стоящую неподалеку от дома баньку – кимоно там свое забыл, что ли? – но так и не сподобился. Последним выволок старый саквояж с истертой и растрескавшейся кожей. Рядом с потрепанными ручками Вадим заметил нанесенные тушью черные японские кракозябры.
– Не всё найти, – опять заныл япошка. Он переоделся и теперь красовался в длинном сером пальто, слишком холодном для русской зимы. На плечи был небрежно наброшен синий шарф. Именно таких франтов Вадим по молодости поколачивал по подворотням. – Нужно еще время, прошу. Можем завтра?
«Дай человеку хотя бы съехать нормально, – зазвучал в голове Вадима злющий голос Ленки. – Он-то в чем виноват?».
– Никаких завтра, – отрезал Вадим.
– Но это важно! Это нельзя! Это… – Япошке явно не хватило словарного запаса, и от отчаянья он начал лопотать на английском.
– Зря стараешься, я по-английски не шпрехаю, – хмыкнул Вадим. Его терпение лопнуло, и, не взирая на возмущенный писк, он выдрал из рук япошки саквояж, швырнул его в «тойоту» и захлопнул багажник. – Все, хватит, надоел уже! Деньги тебе вернули, что еще надо?
Каи-сан разразился гневной бранью. Даже выезжая с подъездной дорожки на узкую улочку садоводства, япошка продолжал зло вопить в опущенное окно.
– Вы жалеть! Жалеть! – визжал он до тех пор, пока машина не скрылась за поворотом.
Дом пах незнакомо и странно: исчез знакомый привкус пыли, выветрился старый-добрый затхлый душок, пропал терпкий аромат древесины. Теперь комнаты провоняли искусственной гадостью, как когда Ленка навтыкала по всей квартире новомодных вонючих палочек и подожгла. От приторно-сладкого смрада свербело в носу и слезились глаза, так что Вадиму пришлось открыть окна нараспашку по всему дому.
Он редко бывал здесь со смерти своих стариков: бревенчатая двухэтажная развалюха полнилась призраками прошлого. Они таились в разношенных батиных тапках, сиротливо стоящих в сенях на полке для обуви; в связанной маминой рукой белой салфетке, украшающей обеденный стол. Даже на кирпичную печь Вадим теперь смотрел с непривычным, бесящим чувством тоски: когда-то давным-давно он складывал ее вместе с батей. От одной только мысли об этом сводило в груди и отчаянно хотелось выпить.
– Проклятая баба, – буркнул он в пустоту.
Буркнул почти без злости – с утренней стычки в офисе все чувства будто бы выжгло. Но обида еще осталась: если бы не Ленка, он ни за что не вернулся бы в этот дом. Если бы не Ленка, он никогда не сдал бы его япошке или кому-либо еще. Если бы не Ленка, все сейчас было бы как раньше.
Она словно услышала его мысли – мобильник завибрировал, и белые буквы на экране сложились в слово «Жена». Вадим нахмурился: пора бы уже переименовать этот контакт. Вот только на что заменить? «Ленка»? «Бывшая»? «Невозможно-угодить»?
– Чего надо?
– Я же просила! – Динамик взвизгнул знакомым истерическим писком – Ленка всегда переходила на ультразвук, когда злилась. – Я же говорила тебе не трогать господина Каи-сана!
Вадим молчал. Бабе всегда нужно дать выговориться. Пока не прокричится хорошенько, слушать не станет.
– …почему ты вечно такое вытворяешь? Мало того что это попросту не по-людски, так он сейчас такой отзыв на сайте оставит, что больше никто и никогда этот дом не снимет!
– Никто и никогда его больше не снимет, потому что ты сейчас же снесешь объявление.
В глубине души Вадиму до сих пор было стыдно за то, что дал себя уговорить. Тогда он успокоил себя тем, что в век крутых коттеджей с модными саунами и дорогущими купелями никто не позарится на скромную двухэтажную халупу в обыкновенном садоводстве. Кто же знал, что Ленка раскопает этого япошку? Видите ли, узкоглазый писал книгу – что-то там про сравнение русских и японских бабаек – и решил «чувствовать русский дух, ощутить настоящий деревенский жизнь и зима в России», как говорилось в его сообщении. Вадим только хмыкнул. Деревенская жизнь – это сарай с дыркой в полу вместо толчка, а не человеческий туалет с септиком, но разве ж можно объяснить разницу холеному иностранцу, который подмывает задницу на светящемся и поющем унитазе?
– Я думала, ты захочешь оставить дополнительный источник заработка.
– А ты не думай. У тебя плохо получается.
За коротким возмущенным вздохом наступила тишина – Ленка бросила трубку.
И отлично. Пусть злится, пусть обижается. Ему хотелось, чтобы ей было больно. Больнее, чем ему.
Потребовалось несколько ходок, чтобы перетащить всю жрачку из машины в дом. Запас макарон, сосисок, тушенки и пельменей разложил быстро, дольше возился с бряцающими пакетами с водкой и тяжелыми упаковками пива. Вадим как раз спускался по скрипучим ступеням крыльца за последними стяжками темного баночного, когда его вдруг окликнул чей-то хриплый голос:
– Эй!
На почерневшей от времени лавке рядом с домом сидел дед. Его пышной шевелюре можно было только позавидовать – у Вадима-то на макушке уже давно проклевывалась плешь. Спутанные и высеребренные годами вихры дополняла такая же неопрятная окладистая борода: вся голова и лицо старика буквально тонули в нечесаных волосах. Среди седых колтунов проступала лишь узкая полоска морщинистой плоти с носом-картошкой и темными щелочками глаз. Одет он был в валенки и серо-черное тряпье, которое Вадим видел только на страницах школьных учебников.
– И где тебя черти носили, а? – пробасил старик.
От неожиданности Вадим растерялся. Лицо деда казалось ему знакомым, но он никак не мог припомнить ни имени, ни откуда тот мог взяться. Может, сосед? Как будто бы нет: по правую руку, отгороженные лишь кустами крыжовника и черной смородины, проживали Карповы – тихие дачники чуть за сорок. Весной и летом они приезжали каждые выходные и благополучно пропадали с первыми холодами. Слева, по другую сторону символической низенькой изгороди, обитали Ивановы, большое семейство с двумя крикливыми сопляками. В отличие от молодняка с детьми, старшие Ивановы жили здесь всю зиму, и их-то морщинистые физиономии Вадим ни с кем не перепутал бы.
– Пустил всякую шушеру в дом! – не унимался незнакомец.
– Дед, тебе чего надо?
Старик потряс кулаком в воздухе – руки у него были на удивление крупные, мясистые, все усыпанные темными пигментными пятнами – и рявкнул:
– Мне надо, чтобы ты всякую шелупонь заморскую держал подальше!
«Вот старый хрыч!» – пронеслось в голове у Вадима, но вслух он ничего не сказал. Стариков обижать – последнее дело. Тем более этот, похоже, был не в ладах с башкой.
– Дед, меня жизни учить не нужно. Иди-ка ты домой. – Вадим спустился к машине и нырнул за последними стяжками пива. Придерживая банки рукой и подбородком, кое-как захлопнул распахнутую пасть багажника. – Где живешь-то? Может, проводить?
Он обернулся, но лавка уже опустела: старик исчез, будто никогда и не было.