Майк Гелприн – Повелители сумерек: Антология (страница 60)
— А ты как хотел? — отозвался Илья. Удостоверение пожарной охраны водоканала, отработав своё, исчезло в бесконечных карманах его необъятной куртки. — Следом на рельсы скакнуть, резвый ты наш?
«Резвый» скис. Убежать от поезда он не смог бы и в пору спортивной юности, а тем более сейчас, набрав пару десятков килограммов пусть мышечной, но массы. Но всё лучше, чем Ильон-бульон — как был по малолетству шарик, так с годами в дирижабль и вырос.
— Ладно, замяли. У вас там чё? — обернулся Влад к третьему компаньону, который не участвовал в переговорах с властями, а взял на себя роль полевой сестры и бинтовал «приманку».
Издалека «сладкая парочка» напоминала двух забулдыг, один из которых не вовремя решил присесть. И утеплить горлышко. Бедняга. Где только откопался такой придурок, чтоб добровольно подставиться? Странный тип. Да и тот, что его притащил, не лучше. Владу не нравился отблеск святости, то и дело проступавший на морде тощего Ловца. Ловец, бля. Ни имени, ни фамилии, одни кликухи позорные. Провалит дело волонтёр идейный.
— Ну, чё? — повторил здоровяк, подойдя к нему.
— Всё в порядке, — ровным голосом отозвался Ловец, — артерия не задета, можно продолжать.
— Продолжать… — Влад оглянулся на давнего кореша. — Оне продолжать желають.
Илья посмотрел на часы, нарочито зевнул и пожал плечами:
— Не сегодня, настойчивые наши. Зверёк ушёл, следы затерялись во мраке подземном.
— Не срослось, — перевёл Влад. — Закругляемся. Вон твой дружок посинел ужо. И я не позарился бы.
— Я нормально. — Белобрысый открыл глаза и неуклюже поднялся. Стоял нетвёрдо, рюхал по одёжке тряпочкой — от сора чистился.
Герои-комсомольцы. Зои Космодемьянские, глядите. Блин, ну говорил же Ильену: не берём в компанию кого попало. Ни веселья, ни азарта, дурь одна. Башки две, а дурь одна. Здоровая и тупая. Ну на фига орать было? Подобрались бы молча, сделали своё дело и по домам с трофеями. Нет, твою мать: «Всем выйти под лампу для лучшей освещённости». И в красивую позу. Хорошо, лошадей в метро не пускают, для полной феерии Ловец приволок бы парочку. К гадалке не ходи.
— А у нас не лошади — ослы.
Илья ткнул друга в плечо, понимая, что тот с досады накручивает себя и дело скоро обернётся дракой. Тогда отмазываться придётся и деньгами, и звонками, и выбитыми зубами. Влад заглох, уступая.
— Всё можно исправить. — Ловец распрямился длинной угловатой жердью. — Зверь голоден, он вернётся к своей жертве.
— Ага, как же!
Илья повысил голос, оттесняя Влада и напоминая, кто в команде старший.
— Это, изобретательные наши, красивая теория. Убийцы не всегда возвращаются. Если они с мозгами, конечно.
— Он вернётся, — уверенно отозвался новичок и многозначительно поправил духовую трубку, спрятанную в длиннополом пальто.
Влад картинно закатил глаза. Противно было признавать, но настойчивость урода ему чем-то нравилась. Да и обидно было так тупо потерять хороший вечер. Тем более когда ещё найдётся приманка-камикадзе? Даже
Голод не прошёл, но успокоился. Я летел вперёд, чувствуя изумительную ясность в голове и лёгкость в ногах. Неяркие лампочки, навинченные по стенам, делали вид, что разгоняют мрак, но и без них путь был отчётлив, как днём.
После темноты туннеля свет станции переливался северным сиянием. Я подтянулся, запрыгнул на перрон, стряхнул с куртки пыль и, не торопясь, пересел на другую линию. И всё…
…Два раза ко мне подходила дежурная, и оба раза пришлось её убеждать, что не сплю и не собираюсь. Уходить не хотелось, да и вряд ли меня искали в метро. Кем бы там они ни были.
Во рту держался вкус чужой жизни. Это словно быть собой и ещё кем-то. Кем-то лучше, сильнее, умнее. Сверхсобой. Ощущение трепетало огоньком свечного огарка и готово было вот-вот погаснуть. Накатывала тоска, едва слышный голосок внутри твердил: «Это не ты, это твоя одержимость. Тебя больше нет».
Нет меня? Врёшь, присмотрись получше. Ничего не изменилось, только теплее стало. Теперь я понимаю, что всё это время лишал себя собственной жизни. Своей дорожки в бредовом никчёмном мире, где тебя кинут, стоит только рассмотреть, что ты не такой. Да пожалуйста! Валите! Кому вы нужны? Только таким же слепым мышам. Сбивайтесь в стайки, так вас легче ловить.
Нет меня? Да и не нужно! Я был никем, а стал… «Всем?» — насмешливо прозвучало внутри.
Скамья рядом скрипнула, и через мгновение приятный женский голос запел что-то трогательное про облака и дорогу под ними. Пел для себя — во весь голос, но неясно произнося слова и целые строчки. Я открыл глаза, девушка на другом краю сидела, запрокинув голову и сцепив на коленях пальцы с обкусанными ногтями. Вдруг оборвав куплет, она посмотрела на меня:
— У вас несчастное лицо. Вы заболели?
Я покачал головой:
— Скорее, потерялся.
— Где?
— Не помню.
Пол расплывался, туман снова повис перед глазами, и лица девушки было почти не разглядеть — только два тёмных глаза и дрожащая жилка на шее. Жар подкатил к голове и выступил испариной на висках. Я поднялся.
— Вспоминайте, а то никогда не найдётесь. И простудитесь.
Она стащила с плеч толстый шерстяной шарф, подошла и старательно обмотала его вокруг моей шеи. От её кожи тонко пахло фиалками. Я сжал кулаки и провёл языком по пересохшим губам. Не надо, милая. Убегай. Беги и не оглядывайся. Девчонка смотрела, не мигая, но не с испугом, а жалостливо. И новый «я» съёжился, забился глубже, а идиотский голос в голове, напротив, окреп и сделался невыносимым.
Нет. Не сейчас. Не хочу. Поздно. Отступая прочь, я искал выхода, возврата к силе и бесшабашной воле. Надо обратно. Надо туда, где тот. Не мог он уйти далеко.
Девчонка запела что-то вовсе невозможное: то ли псалом, то ли похожую хрень. Хватит с меня музыки. Я заскочил в ближайший вагон и отшатнулся от окна, когда сумасшедшая дура перекрестила меня вслед.
— А он допрёт, где искать?
— Не сомневайтесь, нюх у него должен быть отличный.
— И слух, наверное, тоже, учёные мои.
— Да, заткнулись по-бырому. Эй, козлёнок в молоке, стони менее пафосно.
Он ушёл. Как? Куда?! Его не увезли, следы отчётливо рисовались на шершавом камне. Вот здесь стояли трое, а тут он. Потом все вместе пошли к выходу. Вместе… Но они же могли расстаться. Почему бы нет?
Я бежал вверх по эскалатору. Сил почти не осталось, кололо в боку, воздух рвал лёгкие. Мне не нравится быть таким. Не хочу! Где ты? Где?
Рядом.
Морозный воздух нёс вонь машинного масла, химической грязи, гари, мерзкой жратвы и людей. Чужих ненужных людей. До поры ненужных и чужих. Только до своего часа.
Тоненький знакомый аромат едва пробивался сквозь эту какофонию. Я поймал его, уцепился, ноги сами понесли по следу.
Тёмный переулок манил к себе. Но дважды обострившееся чутьё уводило прочь. И трижды голод возвращал обратно. Ветер кидал в спину ошмётки снега, толкал вперёд. Кровь манила. Только проверить. Заглянуть — и назад. Вдруг его и нет там. Одним глазом. Только заглянуть.
Ботинок увяз в невидимой трещине. Что-то ударило под колено. Я полетел лицом вперёд. Попытался приземлиться на бок. Тёмная фигура, короткий замах и боль в рёбрах. Ещё удар, и меня перевернуло навзничь.
Диковинная, витая трость острым наконечником упёрлась в мою грудь. Замутило от запаха мокрого серебра. Зря потратились — подошёл бы любой металл. Гвоздь, арматура, вилка — всё равно. Они и пахнут одинаково — горечью, кровью и страхом. И жгутся. Никакая одежда не спасает.
Я пытался сильнее вжаться в землю.
— Ну, набегался, неугомонный наш? — Толстяк, вдавивший меня в слякоть, звучал добродушно, но глаза были под стать палке. Такой не отпустит. Такой даже не отвернётся.
Второго — огромного качка — моё ёрзанье веселило, будто только за этим они устроили засаду. А последний — самый гадкий, зализанный и смердящий «высшим промыслом» — вынул из коробка три спички и, обломав одну, зажал их в кулаке.
— Вот и всё, паря, — наигранно посетовал здоровый.
«Вот и всё», — отозвалось в голове.
— Оружие на землю! — рявкнули из-за спин злые, казённые голоса. — На землю, я сказал! Толстый, тебе говорю! Оружие на землю, руки держать на виду.
Две фигуры перекрыли выход в проулок — мужчина и женщина в синей форме без погон и знаков различия. Только на левых рукавах нашивки с белым единорогом. Два «макара» смотрели в упор на моих преследователей, которые стушевались и растерянно расступились.
Мужчина в форме, не опуская взгляда, бормотал в рацию: «Трое. Вооружены. Возможно сопротивление».
— Эй, чуваки, какое сопротивление? Спокойно, мы же свои. — Арбалет качка уткнулся в сугроб.
— Тамбовские волки тебе свои, — презрительно бросил «форменный».
Его напарница носком сапога отпихнула в сторону и арбалет, и длинную трубку, а трость одним движением вырвала из цепких пальцев владельца. Дышать стало легче. Женщина внимательно осмотрела деревяшку, понажимала на выступы, хмыкнула и чему-то улыбнулась.
— Затейники. Борис, держи их на прицеле, от греха. Старший инспектор Фролова. Ваши документы.
— Инспектор
— Всего, — отрезала женщина и едва уловимым движением оказалась так близко, что тот без труда мог разглядеть сетку морщин вокруг её злых и уставших глаз. — Документы.