Майк Гелприн – Повелители сумерек: Антология (страница 54)
Дверная ручка яростно дёргается вверх-вниз. Танька сбрасывает оцепенение.
— Димка! Ты меня слышишь?! Очнись, Димка, игра закончилась… Ты слышишь меня?!! Проснись, ты же Димка, ты не Мальчик-Вампи-и-и-ир!!!
Её голос, сначала трогательно-умоляющий, срывается на бешеный крик… И тут Борис смеётся — жутким, квакающим смехом, перешедшим в стон боли:
— Хе-хе-хе-у-уй-а-а, бес… бесполезно… Он слышит только Эдика… а Эдик… хе-хе-ох-х…
Он перебрался от стола к стеллажу и бесцеремонно скидывает с него всё на пол. Едва успевает поймать падающий кожаный футлярчик с коммуникатором — взрыв боли от резкого движения не может заглушить радость: сейчас, сейчас, он наберёт две знакомые цифры, и всё встанет на свои места, всё вернётся, психа заберут куда следует, через пару недель Эдик выйдет из больницы и с гордостью станет показывать украшающие мужчину шрамы, когда они со смехом начнут вспоминать происшедшее…
Коммуникатор у Эдика навороченный: хочешь — фотографируй, желаешь снять видеоролик — нет проблем, Интернет — легко и просто, гуляешь в незнакомом месте — не заблудишься, система глобального позиционирования всегда укажет правильный путь…
Но самое-то главное: как же по этой хрени звонить?!
«Сука-а-а!!! В вампиров ему играть… Не мог нормальной мобилой обойтись…» Борис безнадёжно давит кнопки незнакомой модели, но на экранчике мигает лишь стандартная заставка «Яндекса»… Господи, ну всего-то набрать две цифры, всего прокричать десять слов…
Маленькое витражное стекло влетает внутрь комнаты. Рука с загнутыми крючками-пальцами ползёт вниз, к замку…
Танька визжит. Отскакивает от дверей. Борис с размаху швыряет проклятый коммуникатор в окно — ни трещинки. Небьющиеся стеклопакеты, пропади они пропадом…
«Надо напасть, надо напасть сейчас, — мелькает у Бориса мысль при виде руки, с трудом проползающей, втискивающейся в узкое отверстие, — пока он застрял, неужели мы вдвоём…»
Он сам не верит себе и знает, что даже вдвоём они ничего не сделают.
— Кладовка, — выдыхает Танька в ухо жарким шёпотом. — Он не найдёт, он же ничего не соображает…
Кладовка — не то сильно разросшийся встроенный шкаф, не то чулан-недомерок — набита всяким барахлом. Здесь тесновато, могут стоять рядом двое, самое большее трое. На дверях, цельных и массивных дверях, ровесниках квартиры, — ни замка, ни задвижки…
…Танька жмётся к нему в темноте, не обращает внимания на липкую, заблёванную рубашку; он отталкивает её и шарит руками по стоящему на полу и на полках хламу…
«Подпереть… подпереть дверь… родители совсем скоро приедут… не сожрёт же он их четверых разом…»
Под руки попадаются лыжные палки, Борис лихорадочно пихает их в массивную дверную ручку, а в комнате щёлкает замок и снова звучат шаги, — удивительно тяжёлые для худенького двенадцатилетнего мальчика.
Может, он и не соображал ничего, этот Мальчик-Вампир, но инстинкт привёл его безошибочно, прямиком к убежищу…
Дверь содрогается, с потолка сыпется мелкая штукатурная крошка.
«Дёргай, дёргай, только ручку оторвёшь… — успокаивает себя Борис. — Попробуй-ка прогрызть эту дверку… Лишь бы выдержали палки… лишь бы выдержали…»
— Кол! — выкрикивает Танька, уже не таясь. — Нужен кол, он его не убьёт, но хоть остановит…
Остановит… до следующей серии… Борис снова шарит по кладовке, ничего подходящего нет (а дверь ходит ходуном от постоянных рывков), пытается отломать доску от полки, но приколочено всё на совесть. Ему кажется, что в кладовке стало светлей, он
Борис видит и хватает с пола маленькую, в три ступеньки, деревянную лесенку (доставать вещи с верхних полок? — не важно!) и с размаху бьёт ею о стену. Потом ещё, ещё, ещё… На боль в сломанных рёбрах не обращает внимания. Радостно всхлипывает, когда в руках остаётся обломок лестницы с острым расщеплённым концом.
Щель уже достаточно широка, можно просунуть хоть руку, хоть голову, но Мальчик-Вампир не спешит.
Борис сжимает кол, готовясь воткнуть его в
Мальчик-Вампир низко, очень низко пригибается и ныряет в полутьму кладовки. Борис промахивается и кричит, тут же захлебнувшись слабеющим хрипом. Танька вопит громко и долго, минуты две… Потом смолкает и она.
…Скрюченные окровавленные пальцы на удивление ловко справились с замком, не поддавшимся Таньке; Мальчик-Вампир бесшумно выскользнул на лестничную площадку. Он был очень несчастен — ничего не знающий и не помнящий о себе, не знающий вообще ничего, кроме терзающего голода, причиняющего постоянную невыносимую боль — боль, которую могла на короткое время приглушить только горячая человеческая кровь…
Внизу, у входной двери подъезда, раздались голоса, два мужских и два женских, — беззаботные, весело перекликающиеся… Левый угол рта Мальчика приподнялся в очень неприятной усмешке, обнажая длинный жёлтый, слегка изогнутый клык.
Елена Первушина
Убежище. Ночь и день
Часть первая
НОЧЬ. ГОНЕЦ
Замёрзший повод жжёт ладонь,
Угроз, команд не слышит конь,
И в лужах первый лёд трещит,
Как в очаге огонь.
Даже здесь, в Лангедоке, весенние ночи бывают на удивление холодны. Я забыл перчатки, и сейчас руки так закоченели, что я не могу даже как следует дёрнуть за повод, и мой мерин плетётся неторопливо, предоставленный сам себе. Нет, неправда. Всё я могу. Просто я не хочу спешить, не хочу приезжать на место, не хочу передавать то, что мне поручено передать, и поэтому растираю руки и окоченевшие колени, но не подбираю повод и не даю коню шенкелей. Бывают вести, которые нелегко принести, даже если они тебя не касаются.
Впрочем, дорога здесь такая, что торопиться и в самом деле не стоит. Узкая каменистая тропа вьётся по склону горы, взбираясь к каменному замку на утёсе, и лучше дать волю коню — пусть сам решает, куда поставить ногу. Так что я не тороплюсь.
Но любая дорога рано или поздно кончается. Меня встречают с почётом и ведут сразу же наверх, в башню, в личные покои графа. Ему, в отличие от меня, не терпится выслушать новости. Мы проходим мимо большого зала, и я успеваю увидеть сидящую на возвышении графиню в алом платье, в ореоле золотистых волос, перехваченных тонким обручем, юношу в голубой накидке, с лютней, стоящего у камина, полудюжину гостей за длинным столом, нарядных мальчиков-слуг, снующих с чашами для омовения рук. Графиня тоже видит меня и привстаёт в кресле, но я поспешно делаю ей знак рукой, и она не менее поспешно отводит взор и вновь опускается на подушки.
Граф — мужчина во цвете лет, у него суровое лицо, твёрдый подбородок, осанка бывалого наездника и мозолистые руки настоящего воина. И ещё я не вижу у него никакой магической ауры. Должно быть, он просто Защитник. Защитник существа, которое я видел внизу. И когда я понимаю это, я понимаю также, как трудно мне будет сказать те слова, что я привёз с собой.
— Для меня большая честь приветствовать в своём доме посланника из Тулузы, — говорит он. — Садитесь ближе к огню, вы, верно, устали и продрогли с дороги. Сейчас я велю принести горячего вина.
Он отдаёт распоряжения слуге, и мы остаёмся одни. Граф недовольно хмурится, потом улыбается.
— Прошу вас не судить о всей нашей семье по мне, — говорит он. — Я сознаю, что с моей стороны ужасно неучтиво торопить вас. И всё же я так долго ждал известий из Тулузы. Надеюсь, вы простите мне моё нетерпение.
Что ж, оттягивать дальше нельзя.
— Я привёз вам два известия, — говорю я. — Первое таково: в Лионе и Креси собираются войска. Лионским войском предводительствуют аббат Арно Амори, архиепископ Санса, епископы Отёна, Клермона и Невера, а также герцог Бургундский, графы Невера и Сент-Поля, Монфора и Бар-сюр-сен. Войско в Креси возглавляют архиепископ Бордо, епископы Ажена, Базаса и Каора, а также граф Овернский и виконт де Тюренн. У них под началом около шести тысяч воинов, численность же лионского войска мне неизвестна доподлинно. Они горят желанием очистить Тулузу и Лангедок от катарской ереси, а также покарать сеньоров, которые укрывают еретиков-альбигойцев.
— Чушь! — Граф раздражённо поводит головой. — Мы просвещённые люди и добрые католики. Зачем нам ввязываться в эту свару, что длится уже не первый десяток лет? Может быть, в одной из моих деревень и живут несколько этих, как там они их называют, совершенных, но это дело моих крестьян, а не моё.
— Боюсь, мой господин, что рыцари из Иль-де-Франса придерживаются иного мнения. Они раздражены убийством легата Пьера Кастельно и винят во всём графа Раймонда Тулузского. Кроме того, их, вне всяких сомнений, манят богатства Тулузы и Лангедока. Они намерены привести этот край к повиновению. Монфор — один из лучших полководцев нашего времени. Мне кажется, благоразумно было бы подготовиться к обороне и загодя подумать об отступлении.