Майк Гелприн – Полдень, XXI век, 2008 № 12 (страница 6)
«Пей!» — пододвинул он стакан Питеру. Тот, наконец, вспомнил про свой платок, достал, вытер бисеринки пота с верхней губы, тыла ладоней.
Умберто поднял свой стакан, звякнул им о стоящий второй, вылил содержимое себе в рот. Маслянистая и теплая жидкость с трудом протолкнулась в глотку. Он стукнул себя по груди, помогая кашасе миновать пищевод, вздохнул, приказал Агате:
«Принеси закусить!»
Агата, до того беззвучно сидевшая на полу и делавшая вид, что увлечена игрой с деревянной лошадкой, метнулась в кухню, вернулась с миской холодных жареных бананов.
«Вилки принеси, не то гость подумает, что мы как обезьяны едим!» — усмехнулся Умберто.
«Сейчас, папа!» — голосом пай-девочки ответила Агата и снова скрылась на кухне.
Видя, что американец никак не решается взять свой стакан, Умберто решил его подтолкнуть к этому.
«Не хочешь пить со мной? Смотри, опять обижусь!»
О Брайан не стал спорить и выпил, закашлявшись, схватил принесенную вилку.
«Вот то-то!» — одобрил Умберто, наливая по второй.
«Вот что я скажу, Питер, — сказал он через некоторое время, почувствовав по жжению в желудке начало действия алкоголя. — Хочешь обижайся, хочешь нет, но денег я у тебя не возьму! Не знаю, как у тебя в Штатах, а у нас в деревнях отцы дочерями не торгуют! Что распечатал ты ее, значит, так на роду у нее написано: согрешить и всю жизнь каяться. Жаль, конечно, девку — красивая очень! Уже из Сан-Себастьяно приезжали к ней свататься, да не судьба, значит!»
Он тяжело вздохнул, давая американцу осмыслить сказанное.
«Ясное дело, — продолжил чуть погодя, — был бы ты молодой, да Лусинда по глупости своей обетами не разбрасывалась — отдал бы ее за тебя замуж, да и покрыли бы грех! А так только один вариант у нее и выходит!»
«Какой вариант?» — спросил О’ Брайан.
«Монастырь! — ответил Умберто. — Одна у нее дорога, у дочки моей порушенной, — в монастыре до самой смерти грех свой замаливать!»
«Что за глупость! — осторожно заспорил инженер. — Что за средневековье такое?»
«Какая глупость? — удивился Умберто. — Кто ж ее теперь замуж возьмет? Нет таких дураков! А если и найдется хитрован, что за приданым погонится, так измордует потом в замужестве — на это я сам не пойду!»
«И что же, нет никакого выхода?» — спросил американец.
«Выходит, нет!» — вздохнул Умберто.
Вода вскипела, и Лусинда вскоре подала им кафезиньо, приготовленный по-местному: крепкий, сладкий и фильтрованный. Дня просветления лысеющей головы инженера это было верным средством — справилось бы его изношенное сердце!
В молчании выпив мазутной густоты напиток, О’Брайан перевел дух.
«Что ж, — нерешительно спросил он, — я пойду тогда?»
«Иди с Богом! — разрешил Умберто. — А надумаешь навестить нас — заезжай. Лусинда недели две еще здесь поживет, пока я с монастырем договорюсь, так что милости просим!»
Они с Лусиндой вышли на веранду, проводили американца взглядами, пока он не скрылся за оградой.
«А вдруг не придет?» — спросила Лусинда.
«Думаешь? — усмехнулся Умберто. — Если я хоть чуть знаю нашу породу, он не то что придет — на коленях приползет! И хорошо, если до послезавтра продержится, а не заявится завтра с раннего утра!»
И после паузы уже другим голосом сказал:
«Ты на его руки обратила внимание?»
«Нет, а что?»
«Уже шелушиться начали! — он передернул плечами. — Черт! Мне бы тоже не помешало в кипятке откиснуть! — Умберто провел рукой по предплечью, с которого посыпались похожие на перхоть чешуйки старой отторгаемой кожи. — Поможешь воды нагреть?»
«Куда от тебя денешься? — ответила Лусинда. — Конечно. Только тогда натаскай побольше, чтоб на нас с Агатой хватило!»
Идя по тропинке через огород к реке, Умберто продолжал думать об американце. Пожалуй, тот опередит его в омоложении, хоть и причастился женщины позже. Но зато полностью… Жалко Питера, тяжко ему с непривычки придется! Кожа — тьфу! Мойся чаще, чтоб лохмотья не сыпались, — всего и делов! А когда жрать каждый час хочется? А приступы поноса со слизью? А сводящая с ума эрекция по поводу и без повода, не дающая сосредоточиться на работе и от которой, кажется, одно избавленье — взять и открутить к чертовой матери эту приладу, возомнившую, что не она при тебе, а ты при ней!
Нет! Не просто достается новая молодость — за нее, как за все в жизни, платить приходится дорого. Не деньгами — терпением. А умение терпеть и ждать, надеяться и верить — редкий по нынешним временам дар. Дай Бог, чтоб он был у Питера!
4
Умберто весь день провозился во дворе с листами кровельного железа, привезенного Питером. По его расчетам, должно было хватить на оба дома — его и Лусинды. Агату он забрал с собой — нечего ей мешаться у бабки под ногами, — и сейчас она развлекала его своей болтовней.
«А тебе все железо так нужно сделать?» — спросила она.
«Почти», — ответил Умберто.
Лучи миновавшего зенит солнца падали с высоты на металлическую поверхность, разбрызгивались в стороны, слепили, попадая в глаза. Пачка плоских листов, прислоненных к столу справа, постепенно худела, проходя через руки Умберто и превращаясь в черепичные корытца, составляемые слева.
До них донесся приглушенный вскрик со стороны дома. Умберто сделал вид, что ничего не услышал, а Агата не удержалась от комментариев.
«Все кричит и кричит! И чего кричать? Будто одна во всей деревне!»
«Охота тебе подслушивать! — буркнул Умберто. — Какое тебе до них дело?»
«Да-а… — протянула Агата. — Бабке хорошо! Ей уже все можно, хоть десять раз на дню! Замуж выйдет — вообще из кровати вылезать не будет. Питер и сейчас как собачонка на задних лапах, был бы у него хвост — вилял бы!»
«Вредная ты!» — ответил Умберто.
«А чего вредная? — рассуждала Агата. — Кто бы вокруг меня гак вился! Ты вот и жениха ей цодыскал, и крышу собираешься на ее доме крыть. Даже спину ей трешь, когда она моется!»
«Так и она мне трет! — смущенно возразил Умберто. — Подрастешь маленько — ты начнешь!»
«А вот ей! — Агата показала кукиш в сторону дома. — Тебе буду тереть, а с ней пусть Питер возится!»
«Агата! — повысил он голос. — Имей совесть! Ведь она бабка тебе, а не нищенка приблудная!»
«Я не говорила, что она нищенка! — заспорила Агата. — Просто она всегда меня старше оказывается и власть свою проявляет…»
«Ну, может, в этот раз все наоборот получится!» — ответил Умберто.
Впрочем, сам он в этом сомневался. Слишком уж далеко ему пришлось зайти в желании помочь Лусинде и вряд ли ему удастся продержаться дольше Питера. Хорошо, что Агата ни о чем не догадывается, — досталось бы потом на орехи! В сердцах крякнув, Умберто еще более энергично застучал деревянным молотком.
«А ты подсматривал, как они с Питером любовью занимаются?» — невинно спросила Агата, едва он остановился, чтобы проверить ровность кромки.
«Вот еще!» — фыркнул Умберто.
«А я подсматривала! — призналась Агата. — Они как два психа! Один — старый, толстый, а вторая на ведьму похожа. Волосы распущены, глаза под лоб закатила — ничего не соображает, только мычит или кричит. Страх!»
Она передернула плечами, демонстрируя презрение к та кому проявлению чувств. Рисуя палочкой на земле, убежденно сказала:
«Я так никогда не делаю!»
Умберто расхохотался, бросил на громыхнувший лист молоток, подхватил Агату с земли.
«Ах ты, обезьянка моя милая! От горшка два вершка, а туда же — взрослых критиковать! Тебе еще долго нужно будет говорить не «делаю», а «делала» или «буду делать». И вообще, кой черт тебя понес за бабкой подглядывать? Пусть как хочет, так и любится! Эту работу каждый для себя делает!»
Улыбающаяся Агата натянула ему шляпу на нос, потом вовсе ее стащила. Проведя рукой к затылку по отросшему ежику седых волос, приблизила лицо вплотную, так что он ничего больше не видел, кроме ее глаз, и громким шепотом сказала:
«Это не работа! И если ты будешь стараться только для себя — я тебе все волосы из подмышек повыдергиваю! Опусти меня сейчас же на землю! Что я тебе, маленькая?»
Он поцеловал ее в щеку, вдохнув запах кожи — свежий молочно-детский, и поставил на землю. Оправив сбившуюся юбку и отвернувшись, она спросила:
«А долго мне еще расти?»
Умберто окинул ее взглядом. Сейчас Агата выглядела лет на семь, много — восемь, если учесть ее хрупкое телосложение и — даже у взрослой — невеликий рост.
«Еще года два потерпеть придется. И то, если есть хорошо начнешь!»
Глаза Агаты тотчас блеснули.
«Пойду, перекушу чего-нибудь, а то в животе кишки пищат!» И, гордо подняв голову, направилась к дому.