Майк Гелприн – Настоящая фантастика – 2019 (страница 106)

– Четыре? – Лейвез решил, что ослышался. – В северной тортилье всегда было два десятка панцерных клиньев.

– Так было когда-то. Тортильерия понесла большие потери в походе к Южному Архипелагу. Его величество решил не возобновлять её численность. Императорская казна пуста, а разведение и содержание панцеров слишком расточительно. Поскольку завоевательных кампаний более не предвидится, траты на армию значительно сокращены, и в основном за счёт расходов на наиболее дорогостоящую её часть.

Усилием воли тортильер сдержал гнев.

– Пусть так, – сказал он бесстрастно. – Четыре клина всё ещё достаточно, чтобы одолеть многотысячную варварскую орду. Так в чём же дело?

– Клиньев больше нет – дикарки уничтожили их. Тортильер Ридрис убит в бою. Тортилья истреблена. Панцеры мертвы, так же как их наездники. Никто не спасся, все легли там.

Лейвез вскинул голову.

– Как такое могло случиться? Тортильерия непобедима.

Посланец наконец спешился.

– Собирайся, старик, – сказал он негромко. – Очень тебя прошу. Варварки нашли управу на панцеров. Оба города они сожгли и откатились обратно в горы. Молодых и сильных горожан угнали с собой, остальных вырезали. Поголовно, включая младенцев, стариков и находящихся в тягости женщин.

– Убить панцера невозможно, если не застать его врасплох, – неверным голосом пробормотал Лейвез. – Немыслимо. Копьём или стрелой можно достать седока, но не боевого секача, пущенного в атаку.

– Так считалось раньше. Мой младший брат Гореш был среди тех, кого его величество отправил на север, когда оттуда пришли дурные вести. Гореш воочию видел мёртвых панцеров с расколотыми панцирями и размозжёнными головами. Так или иначе, жители северных провинций бросают свои дома и бегут на юг. Дороги забиты беженцами. Некоторые из них издалека видели варварские орды. Очевидцы рассказывают такое… Ты должен выслушать их, тортильер. Император надеется, что твои познания, твой опыт и навыки…

– Довольно, – перебил посланца Лейвез – Мои познания и опыт, надо же. Почему-то до сих пор… – Он осёкся, не закончив фразы. – Ладно, прости. На сборы у меня уйдёт полчаса.

Мужлан умирал, распластанный на горячем камне. Его внутренности, разложенные вокруг в причудливом узоре, уже успели высохнуть и сморщиться. В воздухе витал густой, тяжелый смрад.

Ликха вздохнула. Она узнала мужлана. Подросток, захваченный в плен пару дней назад, в набеге на приграничный заслон. Нападение было внезапным, они даже не потеряли ни одной воительницы, лишь Аркка-пращница сломала ногу. Заслон стоял на отшибе – десяток стариков, едва держащих оружие, да столько же юнцов, толком не понимающих, что с этим оружием делать. Старики все, как один, легли в бою. Юнцы, кто не успел сбежать, забились в погреб. Их вытаскивали оттуда по одному, дрожащих от страха, перемазанных в собственном дерьме. В живых оставили лишь двоих, и то потому, что выглядели они необычно. У одного было шесть пальцев на руке. Мать-предводительница решила, что это знак, и велела оставить шестипалого на осеменение. Воительница с лишним пальцем будет крепче держать копьё, ловчее управляться с ножом или дубиной. У другого были синие глаза, матово-белая кожа и густые, рыжие, как ржа на прохудившемся клинке, волосы.

На камне умирал как раз рыжий. Ликха в набеге не участвовала, ходила в разведку с передовым отрядом. Когда вернулась, ей рассказали, что пленного накормили от пуза и повели на осеменение к колченогой Патме, которая готовила для отряда стряпню. А тот выдернул припрятанную в заднем проходе острую кость и всадил её Патме в горло. Рыжего оттащили, сломали ему руки, выбили зубы, а когда вспороли живот, Патма успела уже помереть. За это казнь мужлану полагалась мучительная.

Рыжий хрипел, его глаза закатились так, что были видны лишь белки, на губах выступила кровавая пена. Ему давно надлежало уже околеть, но старухи знали секреты трав и отваров, продлевающих жизнь. Ликха досадливо покачала головой, шагнула к умирающему. Огляделась украдкой, резким ударом ногой в висок выбила из пленника жизнь и пошагала дальше.

Тем же вечером она вызвалась в ночную разведку. В одиночку – так было быстрее. Во время скитаний по пути из империи домой Ликха выучилась отменно ориентироваться и пытать следы в темноте, лучше любой из соплеменниц. Теперь ей предстояло за ночь одолеть горный перевал и с утра подыскать удобные тропы для набега на юго-восток. Ничего особенного – в подобные вылазки она вызывалась не раз. Если нигде не задержится, то обернётся за день – мать-предводительница обещала ждать…

Камень под ногой предательски дрогнул и ухнул вниз. Ликха успела сгруппироваться – обеими руками в прыжке схватиться за горный выступ, но мокрая от пота ладонь подвела. Разведчица сорвалась и полетела вниз – гора стала стремительно удаляться, словно убегая от неё. В панике Ликха попыталась свернуться в комок, чтобы сломать как можно меньше костей, но не успела, грузно рухнув в темноте на что-то податливое, упругое, прогнувшееся под ней и не забравшее жизнь.

От удара из неё выбило дух. Ликха долго лежала на спине, подергивая головой и разевая рот, словно выброшенная на песок речная рыба. Потом наконец пришла в себя, и в тот же миг на неё навалилось зловоние. Разило тухлятиной, гнилью, звериным дерьмом, но вместе с тем и сладостью – едва уловимой, молочной, детской и безобидной. Ликха перевернулась на живот, с трудом встала на четвереньки. Страшно, словно после удара дубиной, болела голова, по горлу прокатился едкий комок, и Ликху вывернуло прямо себе на руки. А потом что-то запищало в темноте, заворочалось, недовольно заклекотало и толкнуло её в живот теплой тяжестью.

Ликха вытерла руки о рубаху, достала гремучие камни и тряпицу, пропитанную огненной водой. Выбив камнями искру, запалила ее. Рыжее пламя встрепенулось и заиграло, обдав жаром ладони. И осветило пещеру, уходящую вглубь скалы.

Ликха оглянулась. В тот же миг метнулась вперёд – она стояла на карачках на самой кромке – за спиной чернела пропасть. Тряпица затрещала, стремительно догорая и обжигая пальцы. Ликха взмахнула ею, чтобы потушить, и в последнем сполохе пламени увидела нечто заставившее её похолодеть от ужаса и восторга.

Ездовой панцер шёл по размытому дождями колдобистому тракту легко и споро, на десяток корпусов впереди запалившегося, роняющего с губ пену жеребца. Рытвины, ямины, ухабы были панцеру нипочём – дорог от бездорожья он не отличал – пёр напролом, куда направлял умостившийся в пазухе между панцирными сегментами наездник. Сопутствующие ходу ездового качка и тряска Лейвезу были привычны и не причиняли ни волнений, ни неудобств. Зато увиденное по пути их причиняло с лихвой.

Поселения, жмущиеся к тракту по обеим его сторонам, выглядели не так, как десяток-другой лет назад. То и дело таращились на путников пустыми глазницами заколоченных досками окон брошенные дома. Жилые прятались за частоколами и плетнями, ворота в них были наглухо заперты, а не традиционно распахнуты настежь в знак того, что обитателям желанны и приязненны гости. Свитые на крышах гнёзда приносящих в дом удачу и счастье птиц пустовали, хотя до перелётного сезона было ещё далеко. Засеянные поля чередовались с заросшими осотом и чертополохом. Стада однорогов, некогда тучные и многочисленные, казалось, поредели. Случившиеся в пути встречные в беседы не вступали – хмурились, отводили взгляды и спешили как можно скорей разминуться.

– В чём дело? – спросил Лейвез на исходе вторых суток пути, когда убедился, что картина всеобщего упадка и запустения, если и меняется, то лишь к худшему. – Я не узнаю мест, через которые не раз проезжал и в которых не раз останавливался, когда был молод.

Императорский гонец долго молчал, насупившись. Затем вытянул плетью коня и добавил ему пятками по бокам. Жеребец обиженно заржал, но прибавил ходу, догнал панцера и пошёл с ним вровень.

– Между нами, тортильер, – буркнул всадник. – На мне камзол имперской расцветки. Встречные крестьяне, купцы и ремесленники, по-видимому, принимают меня за сборщика податей. Законы, принятые его величеством по части обложения податями, в народе не популярны. В восточных областях год назад был бунт. Его подавили, но всё идёт к тому, что вот-вот бунт вспыхнет на западе.

– Бунтар-ри, – подала голос сидящая на левом плече тортильера птица-пересмех. – Дер-рьмо. Слава импер-ратору!

– Не понимаю, – вскинулся Лейвез, пропустив птичью реплику мимо ушей, – на что уходят подати?

Гонец его величества хмыкнул, пожал плечами.

– Это лучше увидеть собственными глазами, чем принимать на слух. До столицы трое суток пути. Скоро узнаешь.

За сутки до цели, на закате, на безлюдный, зажатый по обеим сторонам лесом тракт вышли волкари. Жеребец под императорским посланником шарахнулся, встал на дыбы. Испуганно вскрикнул вцепившийся в гриву всадник.

Старый Лейвез осадил ездового, привстал, огляделся. Волкари были тощими, поджарыми, явно голодными. Три десятка голов прямо по ходу и столько же позади.

– Нам конец? – с едва скрываемым ужасом в голосе спросил посланник. – Конец, да? Скажи мне, старик!

Тортильер не ответил. Он легко, по-молодецки спрыгнул с панциря на землю. Покачнулся на дрогнувших, потерявших былую силу ногах, но устоял. Медленно, но твёрдо ступая, двинулся вперёд, туда, где, припав к земле, готовился к атаке тёмно-серый с рыжими подпалинами вожак. В десяти шагах от него Лейвез остановился, присел на корточки.