Майк Гелприн – Настоящая фантастика – 2019 (страница 103)
Впрочем, эти слова были излишни. От мощного удара дверь кракнула и сорвалась с петель. Ввалились четверо красногвардейцев. Прихожая мгновенно наполнилась запахом махорки, забористыми матюгами и тусклым сверканьем оружейных стволов. Двое были с револьверами, один с винтовкой, а последний – видимо, главный – и с револьвером, и с винтовкой, да вдобавок ещё перекрещен на груди пулемётными лентами, опоясан связками гранат. Одним словом, одет по осенней моде Петрограда-1917.
– Вот ты где спрятался, гад! – сказал он, вразвалочку подходя к лежащему юнкеру, после чего без размаха, словно бы небрежно сунул ему прикладом в лицо. Брызнула кровь.
– Вы не смеете! – крикнула Верочка и вцепилась в рукав бушлата. – Вы же видите, человек ранен!
– А это ещё кто? – удивился главный и посмотрел на неё сверху вниз.
От двери высказали предположение:
– Видать, блядина евонная.
– А. Ну тогда пусть отдохнёт.
Сокрушительный удар в грудь отбросил Верочку к двери в гостиную. Она захрипела и попыталась глотнуть воздуха. Воздуха не было.
И в этот момент ход событий претерпел резкое изменение, неожиданное и очень неприятное для вечерних гостей.
Тяжёлый дубовый карниз, висящий над входной дверью, вдруг со скрежетом выдрался из стены и обрушился на голову стоявшему под ним красногвардейцу с винтовкой. Тот свалился без единого звука. С журнального столика подпрыгнула алебастровая ваза, влепилась в физиономию главного, мгновенно раскровянив её. Свистя, как артиллерийский снаряд, из гостиной прилетело малахитовое пресс-папье, своротило на сторону нос ещё одному солдату и ушло рикошетом куда-то вбок. В воздухе стало тесно от летящих предметов большой, средней и малой тяжести.
Первым в себя пришёл главный. Он взревел быком, смахнул рукавом кровь, заливающую глаза, и выхватил из кобуры револьвер.
Поднялась пальба.
Главный стрелял прицельно в сторону гостиной, видимо решив, что нападение произведено оттуда. Двое же других, вытаращив обезумевшие от ужаса зенки, палили в белый свет, уже ничего не соображая, раззявив рты в истерическом вопле. Уж очень нестерпимым для них показалось, что предметы обстановки сами собой срываются с места и поднимаются в воздух. А тут очнулся и четвёртый, что был зашиблен карнизом, и присоединился к остальным.
Этот ад кромешный продолжался не более минуты. И оборвался так же внезапно, как и начался. Во-первых, патроны закончились в барабанах, а во-вторых, воздух очистился от летающих предметов.
Красногвардейцы сгрудились в кучу, нервно озирались по сторонам, ожидая ещё какой-нибудь каверзы, и никто из них сразу не обратил внимания на молодую худенькую женщину, лежавшую чуть в стороне от гостиной двери, за журнальным столиком. Сюда её отбросил чей-то случайный выстрел. Она прижимала руки к левой груди, из-под пальцев сочилась кровь. Людей она, казалось, не хотела замечать вовсе, а вместо этого, неестественно запрокинув голову, рассматривала что-то перед собой. Глаза её были невероятно расширены, губы чуть заметно шевелились, будто что-то шептали.
Трифон осторожными движениями гладил её по лбу, по вискам. Он молчал, он не хотел ничего говорить, он просто хотел сидеть так целую вечность, всё оставшееся время до скончания мира, и ласково её поглаживать.
– Так вот ты какой, – шептала Верочка. – Помнишь, я в детстве видела тебя один раз, тогда ты был похож на медвежонка. Ты и сейчас похож, только на очень грустного медвежонка.
Трифон молчал.
– И когда я болела – ведь это ты вылечил меня, правда ведь? Мне приснилось тогда, что ты отправился в какое-то далёкое опасное путешествие за живой водой и принёс мне три капли. И я сразу поправилась.
Трифон молчал.
– Я всегда знала, что у меня есть верный друг и защитник, и поэтому старалась ничего не бояться. Я ведь всю жизнь была такой трусихой.
Трифон молчал.
– Как приятно, когда ты меня так гладишь… И боли совсем нет… Ты прогоняешь от меня боль, я знаю… И мне совсем не страшно… Не грусти по мне, Трифон. Нет, немножечко погрусти, а потом найди ещё какую-нибудь девочку и помогай так же… Очень нужна твоя помощь, но уже не мне… Не забудь… Прощай, Трифон…
Последний её вздох коснулся щеки домового и исчез, ушёл вверх, стал неразличим в беспредельности мироздания.
Трифон продолжал сидеть рядом. Ни единой мысли, ни единого желания, ничего у него не осталось. За спиной слышались посторонние звуки, они досаждали ему своей неуместностью, но не трогали душу. Вдруг чьи-то грубые руки протянулись мимо, схватили Верочку за плечи, встряхнули и тут же отпустили. Верочкина голова глухо стукнулась об пол и откатилась лицом к стене, как будто она хотела по-детски спрятаться от того, кто трогает её мертвое тело.
Это те самые люди, которые пришли сегодня незвано-непрошено. Это из-за них Верочка лежит на полу, отвернувшись лицом к стене.
Трифон почувствовал, как его начала обволакивать удушающая багровая мгла. Она наступала одновременно изнутри и снаружи. Она несла с собой боль и упоение. Отчего-то вспомнился Поползун и его слова о неизбежности выбора, что-то очень важное имелось в виду… Потом и эта мысль исчезла в багровом мареве. Трифон вдруг стал дрожать, и вся его шерстка до последнего волоска встала дыбом. Что же это такое с ним творится?
Ответ пришёл из пустоты и ушёл в пустоту.
Это Переход.
Это был именно тот ответ, которого он так ждал и так боялся. В нём заключалась истина, но она уже никого не могла обрадовать.
Это Переход, но это одновременно и месть. За Верочку, лежащую теперь лицом к стене. За него самого, Трифона, в один миг утратившего своё предназначение. И снова и снова за Верочку. Это последняя попытка защитить от грубых рук хотя бы её мертвое тело.
А люди, что были во всём виноваты, по-прежнему копошились у него за спиной, никак не могли угомониться.
Те же самые грубые руки снова встряхнули Верочку, и чей-то омерзительный голос произнёс:
– Глянь, кажись, сучку эту щёлкнули. Вот незадача.
Трифон медленно поднялся на ноги и стал поворачиваться, ясно сознавая, что Переход начался.
Когда он повернулся к комнате лицом, это был уже не Трифон.
Через полчаса на парадном ходе хлопнула дверь, послышались шаркающие шаги по лестнице, сопровождаемые странным звуком, вроде бы чуть слышным хихиканьем. В дверном проёме показалась тощая и сутулая фигура Расклейщика афиш. Не переставая тоненько хихикать, он с интересом посмотрел на выломанную дверь, затем подошёл к висящим на стене оленьим рогам и некоторое время стоял возле них. На одном отростке висело изящное женское манто, а на другой была насажена человеческая голова с выпученными глазами и обрывками сухожилий вокруг шеи. Расклейщик щёлкнул голову по носу и, залившись хихикающим смехом, пошёл дальше. По пути небрежно пнул из-под ног оторванную кисть руки. Он обошёл всю квартиру, поглядывая на мебель, на обои и потолок, заляпанные жирными красными пятнами и какими-то клочками, затем выбрал относительно чистый участок стены и достал из рулона очередную афишку. Прилепив её, он отошёл на несколько шагов назад, как бы любуясь проделанной работой, ещё какое-то время постоял-похихикал, после чего подхватил ведёрко с клеем и удалился тем же маршрутом, каким пришёл.
На афишке имелась в высшей степени бессмысленная надпись «Баю-баю, начинаю».
Был поздний вечер 25 октября 1917 года.
Майк Гелприн, Елена Щетинина. Звериное слово
Ликха решилась на побег на закате, через полчаса после того, как дуэнья усадила её в ванну. Ванну Ликха ненавидела. И тряпки, в которые её упорно обряжали все эти годы. И дуэнью, жирную бабищу с завитыми седыми лохмами и обвисшими едва ли не до пупа грудями. И прочих обитателей крепости, надменных, самодовольных имперцев. И их изнеженных, раскормленных баб. И в особенности распорядок дня: всё заранее известно, всё по часам – подъём, завтрак, рукоделие, обед, прогулка, вновь рукоделие, ванна, сон. Таковы были имперские правила. Каждодневные и ненавистные, но обязательные. Правила Ликху приучили соблюдать ещё в далеком детстве мамки и бабки.
Дуэнья то и дело маячила в дверях выложенной мрамором банной комнаты. Нагло ощупывала Ликху сальным взглядом, ухмылялась, облизывала влажные толстые губы.
– Пусть сладенькая дикарочка промоет все свои складочки, – гнусавила дуэнья, едва различимая в поднимающихся от печи облаках пара. – Хорошая девочка должна быть чистенькой и приятно пахнуть.
Ликха вежливо скалилась в ответ, едва сдерживаясь, чтобы не метнуться к жирной гадине и не перехватить ей зубами горло. Верно пророчил бородатый имперский воин, который десять лет назад притащил Ликху в крепость на аркане.
– Из кутёнка вырастет волкарица, – сказал тогда бородач и с размаху швырнул малолетнюю пленницу под ноги стражникам. – Пушистой китхи из неё никогда не выйдет, попомните мои слова.
Старший стражник пожал плечами, ухватил Ликху за шкирку и потащил за собой, будто мешок с отрубями. Слова, которые бородатый велел попомнить, стражник наверняка пропустил мимо ушей. Но не Ликха.
Её оставили в живых лишь потому, что она была ещё кутёнком, несмышлёной безобидной сучкой-щенком. Остальных женщин умертвили у неё на глазах – деловито и бесстрастно зарезали, затем столкнули в пропасть тела. Над Ликхой ражий кряжистый имперец тоже занёс уже было клинок, но бородач вывернулся у него из-за спины и перехватил руку на замахе.