Майк Гелприн – Милитариум. Мир на грани (страница 54)
«Впрочем, для моего дела хватит и одного, – невесело улыбнулся кончиками губ. – Нужно только поточнее прижать дуло к виску».
Взял наган. Рукоять точно легла в руку. Металл холодил ладонь.
Мурашки толпой прошлись по позвоночнику. Лицо почему-то сделалось деревянным, предательски задрожали пальцы.
«Нельзя расслабляться, – решительно остановил себя. – Нужно сделать всё быстро, без нюней: раз – и всё».
Глубоко вдохнул, стараясь успокоить грохотавшее сердце. Резким движением вскинул наган к правому виску, ткнул дулом в кожу перед ушной раковиной. Дернул указательным пальцем спусковую скобу.
Оглушительно щелкнуло около уха.
Мир остался прежним – утренним, тихим. Живым.
Осечка?!
«Может, это судьба? – молнией сверкнула мысль. – Может, не стоит?»
«Нет, – жестко осадил самого себя. – Нужно. Чтобы быть там вместе с Катенькой».
Наган в пальцах ходил ходуном, но он собрался, крутанул барабан, снова упер дуло в висок.
Металлический щелчок – и тишина.
Да что же это такое? Что-то не так с патронами или, может быть, боек неисправен?
Он повертел барабан, зачем-то заглянул в темный зрачок дула.
– Не трудитесь, Игнатий Константинович, – голос с легким смешком раздался у него за спиной. – Наган стрелять не будет!
Испуганно шарахнулся, резко обернулся.
У левой стены комнаты, рядом с высоким дубовым шкафом, стоял незнакомец. На вид – лет сорок – сорок пять. Высокий, широкоплечий. Усы острыми стрелками под крупным прямым носом, в карих глазах отражается огонек свечи. Одет был странно: серебристые сапоги с голенищами едва ли не до колен, такого же цвета облегающий комбинезон с плотным валиком вокруг шеи. На голове округлый металлический шлем. Нечто, похожее на рыцарское забрало, но по виду из темного стекла, сдвинуто с глаз на лоб.
– Я преобразовал порох в патронах в обычный песок, а капсюли – в керамику, – улыбаясь, сообщил гость в серебристых одеждах.
– Вы кто? – У Игнатия мигом пересохло во рту. Комнату он перед отходом ко сну запер изнутри на засов. – Как вы сюда попали?
– Как обычно: прилетел на антиграве и прошел сквозь стену, – незнакомец лукаво прищурился. – Есть в моем арсенале такой способ перемещения. Исключительно для частных визитов.
– Понятно, – Игнатий сглотнул образовавшийся в горле нервный ком. – Я просто свихнулся…
– Глупости, Игнатий Константинович! Вы в своем уме, – весело фыркнув, успокоил собеседник. – С вашим душевным здоровьем всё в полном порядке, можете мне поверить. Просто я действительно располагаю средствами, еще неизвестными местной науке. Почти мистическими.
– Так, значит, вы призрак… – Игнатий облизал губы. Сердце грохотало где-то под горлом.
– К нечистой силе я тоже не имею никакого отношения, – гость улыбнулся широко и успокаивающе. – Хотите, докажу?
Он повернулся и перекрестился на образа. Покосился на Игнатия:
– «Отче наш» читать или так поверите?
– Да кто же вы такой? – Игнатий не узнал собственного голоса – сдавленный, сиплый, испуганный.
– Чеслав Сэмюэль Воля-Волянецкий, – собеседник четко, по-офицерски, дернул подбородком. – По национальности – русский, хотя в роду были и поляки, и румыны, и даже американцы. Кстати, полтора века назад в Восточной Польше земельные угодья моих сородичей Волянецких граничили с поместьем ваших предков Циолковских. Говорят, мой прадед был даже влюблен в вашу прабабушку, но Беата, в конце концов, предпочла пойти под венец с другим…
Игнатий почувствовал дрожь во всем теле. Ноги сделались какими-то ватными.
– Ну а по профессии я – миростроитель…
– Миростроитель, – губы Игнатия задвигались, словно сами собой. В голове заклубился туман. – Не понятно… Чем же вы занимаетесь?
– Давайте-ка присядем, Игнатий Константинович, – Волянецкий шагнул к столу, ногой пододвинул деревянный стул и уселся, положив нога на ногу.
Игнатий молча двинулся следом и опустился на табурет напротив гостя.
Как-то сразу полегчало. В голове прояснилось, хотя сердце всё еще колотило в грудь тревожным колоколом.
– Миростроители строят миры. Целые вселенные самых разных миров, – сказал Волянецкий, расслабленно откинувшись на спинку стула. Рассохшаяся спинка протяжно заскрипела. – Если представить ваш мир как огромное дерево, то мы всего лишь отделяем от его ствола отдельную веточку и постепенно растим из нее полноценную ветвь. То есть строим еще один мир, параллельный вашему в многомерном континууме. И так множество раз.
– Угу, – Игнатий смотрел на гостя остекленевшим взглядом. – Ствол и веточка, значит…
– Сейчас вы, конечно, слишком возбуждены, чтобы полностью понять и принять то, что я говорю, – Чеслав Сэмюэль вздохнул. – Но потом разберетесь. Вы же в университете штудируете математику и механику, не так ли?
– Так, – Игнатий кивнул почти машинально. – Ствол и веточка… Мы, стало быть, сейчас в веточке?
– В одной из веточек. Потом, когда-нибудь в будущем, множество ветвей составят крону. Представьте себе Вселенную, в которой имеется огромное звездное скопление – десятки или даже сотни тысяч Солнц, а около них – Земли, населенные людьми. Человеческий мир, но из разных, отличающихся друг от друга по пройденному историческому пути и культуре планет.
– Красивая мечта, – прошептал Игнатий. – Фееричная…
– Пока мечта, – согласился Волянецкий. – Но мы для того и строим миры, чтобы она стала явью.
Он окинул Игнатия взглядом, словно еще раз присматриваясь к собеседнику – цепко, внимательно и оценивающе.
– Не буду скрывать, у нас есть виды и на вас, Игнатий Константинович. Вам предстоит немало сделать вот в этой самой вашей веточке…
– Вот как? – Брови Игнатия поползли на лоб. – И что же я должен, по-вашему, совершить?
– Давайте-ка вы положите оружие на стол, – Чеслав Сэмюэль кивнул на наган, который Игнатий по-прежнему вертел в руках. – Ваш пистоль сейчас хоть и совершенно безвреден, но всё равно неприятно, когда вы машинально направляете его мне в живот и дергаете пальчиком около спусковой скобы. Рефлексы, знаете ли…
Игнатий покорно положил наган на стол, пальцами отодвинул в сторону свечки.
– Ну, вот и ладненько, – удовлетворенно кивнул Волянецкий и продолжил: – А виды на вас простенькие. Хотелось бы, чтобы вы окончили курс обучения в университете и, сделавшись инженером и математиком, продолжили дело вашего батюшки – Константина Эдуардовича Циолковского, гения российской науки.
– Тут какая-то ошибка, – Игнатий тряхнул кудрями. – Недоразумение… Мой отец – обычный учитель в гимназии. Преподает основы физики, математику и чуть-чуть астрономию. В Калуге всё общество считает его человеком чудаковатым, если не сказать больше – блаженным.
– Ваш отец – не городской сумасшедший, Игнатий Константинович, – покачал головой Волянецкий. – В этом году он издаст книгу, которая навсегда впишет его имя в мировую историю как основателя нового направления в науке и технике. Космонавтика – так лет через тридцать-сорок назовут то, что сейчас именуется междупланетными сообщениями.
– Жюль Верн, «Из пушки на Луну». Я читал.
– Не из пушки, – возразил Чеслав Сэмюэль. – Книга вашего батюшки будет называться «Исследование мировых пространств реактивными приборами». Реактивные приборы – это ракеты. Ракеты, похожие на те, которые сейчас используют для фейерверков и шутовства, и совсем иные, другой конструкции, на жидких топливах.
Гость помолчал и продолжил:
– Хорошо было, если бы вы пошли по стопам Константина Эдуардовича. Его идеи – ваша реализация. В будущем такая цепь развития событий должна придать вашему миру особый колорит и содержание.
– В будущем… – задумчиво произнес Игнатий. Он уже успокоился, хотя в то, что сейчас говорил пришелец, верилось с трудом. – А вы, значит, знаете, каким будет будущее? Ну да, конечно, вы же сами его строите… Погодите, но если вы строите множество миров из одного исходного ствола, то, наверное, можете перемещаться и во времени? Можете попадать в прошлое и менять его… И значит, вы можете…
Он запнулся, уставился на Волянецкого округлившимися глазами.
– Не могу, – сказал Чеслав Сэмюэль бесцветным голосом. – Я не могу отправиться в прошлое в этой временной ветви и остановить бомбиста Василия Кириллова, который покушался на жизнь губернатора. И не могу уберечь вашу невесту Екатерину Сергеевну от взрывной волны и разящих осколков… Точнее так: я могу переместиться во времени и проделать всё это, но это будет уже другая ветвь пространственного «дерева». А ваше настоящее останется прежним.
– Значит, помочь мне никто не в силах, – сухо констатировал Игнатий. – Ни вы, миростроитель, ни сам Господь… Вот поэтому мне нечего делать на этой ветке вашего дерева. Пусть у батюшки будут другие продолжатели его славных дел.
– Вы говорите так потому, что живете своим горем, – сказал Волянецкий. – Наверно, это действительно выглядит мужественно и красиво: умереть ради любви.
– Вы иронизируете! – Игнатий возмущенно выдохнул. – Не смейте!
– Нисколько не иронизирую, – Чеслав Сэмюэль чуть подался вперед, заглядывая собеседнику в глаза. – Но умереть из-за любви – это очень уж просто. Собрался с духом, приставил дуло к виску, дернул пальцем спусковую скобу – и всё. Решил всё одним махом. А воссоединишься ли с любимой в иных мирах – это уж бог весть… Игнатий Константинович, а если всё-таки попытаться иначе: жить ради любви?