Майарана Мистеру – Тебя никто не спасет (страница 16)

— Леди Мелисса, — обратился к ней Кейран, и в его голосе, обращенном к ней, прозвучала нотка тепла, от которой у меня внутри всё оборвалось. — Прошу вас, расскажите суду то, что вы рассказали мне.

Мелисса подняла на него заплаканные глаза, затем на секунду перевела взгляд на меня. В этом взгляде был страх. Идеально сыгранный страх жертвы перед мучителем.

— Я… мне страшно говорить, Ваша Светлость, — прошептала она так, что в тишине двора её услышал каждый. — Эстелла… она моя сестра, но… то, что она сделала…

— Говорите правду, и вам нечего бояться, — мягко подбодрил её Кейран.

Мелисса вздохнула и начала говорить. И каждое её слово было ложью, искусно переплетенной с правдой.

— Эстелла ненавидела генерала Рейнара с той самой встречи в столице, — её голос дрожал на ветру. — Она говорила, что он унизил её и отца. Она была одержима идеей мести. Когда мы приехали сюда, её ненависть только росла. Она говорила, что Рейнар — зверь, что он мешает ей стать полноправной хозяйкой.

— Это ложь! — закричала я, пытаясь встать, но стражник ударил меня по плечу, заставляя снова рухнуть на колени. — Лисса, что ты несешь⁈ Ты же сама говорила про зверя! Ты сама дала мне этот сбор!

Мелисса вздрогнула и отступила на шаг, словно я могла ударить её даже связанной.

— Я видела, как она пишет в тот дневник по ночам, — продолжала она, всхлипывая. — Я спрашивала её, что это, но она кричала на меня. Она угрожала мне, что если я кому-то расскажу о её планах, она… она сделает со мной то же самое, что и с Греттой. Выгонит на мороз без гроша.

По толпе пронесся ропот. Вассалы качали головами.

— А тот чай? — спросил Кейран.

— Я не знала, что там яд! — Мелисса разрыдалась, закрывая лицо руками. — Она сказала, что хочет помириться. Попросила меня узнать, где Рейнар. Я была так рада, я думала, она наконец-то успокоилась! Если бы я знала… если бы я только знала, что она несет ему смерть, я бы выбросила эти травы! Но я поверила ей… Я виновата!

Она пошатнулась, словно силы оставили её. Кейран тут же сошел с помоста и приобнял ее за талию. Его рука — та самая рука, которая ни разу не коснулась меня, — бережно поддерживала лгунью и убийцу.

— Вы не виноваты, Мелисса, — тихо сказал он ей, глядя в её заплаканное лицо с бесконечным сочувствием. — Вы тоже жертва. Жертва её безумия и жестокости. Вам больше не нужно её бояться. Я защищу вас.

Я смотрела на них — на своего жениха, обнимающего мою сестру, — и чувствовала, как сердце превращается в лед.

За что? Разве я была плохой сестрой? Я всегда думала о ней, считала самой близкой подругой и лучшей сестрой на всем белом свете.

Кейран вернулся на свое место. Теперь он смотрел только на меня.

— Дневник с планом убийства написан вашей рукой. Свидетель подтвердил ваши мотивы и угрозы. Яд найден в ваших покоях. У вас нет оправданий, Эстелла де Грейс.

— Кейран… — прошептала я. — Посмотри на меня. Ты правда веришь, что я способна на такое?

— Я верю фактам, — отрезал он. — И я вижу перед собой женщину, которая отравила моего брата, воспользовавшись его доверием.

Он встал.

— Именем герцога Эшборн, за убийство члена правящего рода и государственную измену, я приговариваю вас к смертной казни.

Мое несчастное сердце пропустило удар.

— Приговор будет приведен в исполнение немедленно, — добавил он. — Я не желаю, чтобы убийца моего брата дышала воздухом этого мира ни одной лишней минуты.

— Немедленно? — эхом отозвалась я, с горькой усмешкой глядя на мужчину с огромным мечем в руках.

— На эшафот её, — скомандовал Кейран, отворачиваясь.

Стражники рывком вздернули меня на ноги. Я не сопротивлялась. Тело стало чужим, тяжелым и абсолютно бесполезным, словно из него выдернули стержень. Я не чувствовала ни холода камней, ни боли в вывернутых плечах. Внутри было тихо и гулко, как в доме, из которого вынесли всю мебель и заколотили окна.

Я смотрела только на сестру.

Она стояла рядом с Кейраном, грациозно промокая глаза кружевным платочком. Моя маленькая сестра, с которой мы делили одну подушку и секреты в темноте спальни. Я любила её больше жизни. Я дышала ради неё. А она только что, не моргнув глазом, продала меня за теплое место у камина герцога.

В голове билась одна, тупая, обескровливающая мысль: за что? Я ведь отдала тебе всё, Лисса. Я была твоим щитом. Почему ты решила стать моим палачом?

27

Путь к эшафоту был коротким, но он показался мне длиною в вечность. Двор Эшборн-холла, который я видела из окна, теперь превратился в арену, полную безмолвных зрителей. Сотни безжалостных глаз, полных ненависти и осуждения, смотрели на меня. «Убийца», — читалось в каждом взгляде. «Отравительница», «Змея».

Ветер трепал подол моего грязного платья, а босые ступни уже не чувствовали ледяных камней брусчатки. Я шла, глядя только вперед, на деревянный помост, где стоял высокий крепкий мужчина с мечом.

Я остановилась рядом со своим палачом.

— Стойте! — раздался звонкий, полный боли голос.

Толпа зароптала, но никто не возразил. Ко мне бежала Мелисса. Она была бледна, её волосы растрепались, а по щекам текли слезы.

— Дайте мне проститься! — кричала она, расталкивая стражников. — Пожалуйста! Она моя сестра!

Кейран медленно кивнул, давая безмолвное разрешение.

— Лисса… — выдохнула я с холодным презрением. Я смотрела на её слезы и видела лишь дешевый театр. Она пришла не прощаться. Она пришла насладиться финалом своей постановки.

Я не сделала ни шагу ей навстречу. Я хотела лишь одного — чтобы она убралась и перестала разыгрывать этот отвратительный спектакль перед моей смертью.

Удар пришелся в спину. Тяжелый, безжалостный удар грубой рукой между лопаток вышиб из меня дух. Я рухнула на колени, прямо в грязь, больно ударившись о камни.

— На колени перед будущей герцогиней! — рявкнул стражник.

Я задохнулась от боли, глотая воздух ртом, как рыба, выброшенная на берег.

— Что вы делаете? Не нужно с ней так, она вовсе не так ужасна.

Герцогиней…

Она смахнула меня с доски, как шахматную фигурку.

Мягкие руки обхватили меня. Мелисса упала на колени прямо передо мной, в ту же грязь, не жалея своего платья. Она крепко прижала меня к себе, обхватив за плечи так, что её лицо оказалось совсем рядом с моим, у самого виска. Я чувствовала не тепло, а стальную хватку капкана. Я попыталась отстраниться, вырваться из этих лживых объятий, но она держала меня крепко, не давая пошевелиться.

— Тише, тише, моя родная, — зашептала она громко, для публики, и её слезы капали мне на лицо. — Всё хорошо. Я здесь. Я с тобой до самого конца.

Я зашипела от омерзения, но сил бороться не было.

— Убери от меня свои грязные руки, лживая…

Она наклонилась ниже, так, чтобы её губы коснулись моего уха. Со стороны это выглядело как прощание двух любящих сестер, трагическая сцена, от которой у многих в толпе навернулись слезы.

— Я знаю, что ты меня ненавидишь, — прошептала она.

И вдруг её тон изменился. Исчезла дрожь, исчезла слезливость. Голос стал сухим, жестким и бесконечно ядовитым.

— Наивная дура, — выдохнула она мне в самое ухо, и каждое слово вонзалось в мозг, как игла. — Ты так ничего и не поняла. Тебя никто не спасет.

Я замерла в её объятиях.

— Что? — просипела я.

— Я столько сил и времени потратила, чтобы тебя никто не любил. Ни прислуга дома, ни здесь. Ты никому не нужна.

Слова сестры сорвали с моих глаз пелену. Внезапно всё встало на свои места, складываясь в жуткую, безупречную мозаику.

Я вспомнила наши приемы в столице. Я стояла у стены, прямая, как струна, в идеально подобранном платье, с лицом, которое художники называли безупречным. Но гости обходили меня стороной, словно я была прокаженной, и несли свои улыбки и комплименты ей — Мелиссе. «Серой мышке» с мягким голосом и опущенными ресницами.

Я годами ломала голову: что со мной не так? Почему отец морщился, глядя на меня, но таял от одного её взгляда? Почему гувернантки наказывали меня за малейшую провинность, а ей прощали всё?

Я чувствовала себя голодным псом, которого пинают все прохожие. И каждый раз, когда я выла от одиночества и холода, появлялась она. Моя добрая, святая сестра. Она обнимала меня, гладила по голове и шептала: «Бедная моя Эсси. Они тебя не понимают. Ты слишком сложная для них, но я тебя знаю и никогда-никогда не отвернусь».

Я пила эти слова, как воду в пустыне. Я цеплялась за неё, как утопающий за обломок мачты, веря, что она — мой единственный щит от жестокого мира.

А щит оказался кинжалом.

Теперь я видела это ясно, как наяву: как наклоняется к уху отца перед ужином после очередной моей истерики, которая была связана с отсутствием внимания окружающих, и сокрушенно вздыхает: «Эстелла сегодня снова не в себе, папенька, простите её резкость». Как лебезит перед слугами после моего неуклюжего движения и разбитого бокала «Она не специально, просто слишком резко рукой взмахнула, извините».

Она не утешала меня. Она методично, капля за каплей, вливала яд в уши каждому, кто мог бы ко мне приблизиться, выстраивая вокруг меня стену отчуждения. А потом приходила в эту тюрьму, которую сама же и построила, чтобы насладиться моей беспомощностью и благодарностью за крохи её фальшивой любви.