Майарана Мистеру – Тебя никто не пощадит (страница 8)

— Как хочешь. Больше места для тех, кому есть что показать.

Мы двинулись по рядам. Мардин сразу взяла курс на украшения и через минуту уже держала в руках нитку речного жемчуга, любуясь ею на свет.

— Прелесть, правда? — она повернулась ко мне, и в её голосе появился тот мурлыкающий тон, который я знала наизусть. — Смотри, как переливается. К моему новому платью подошло бы идеально.

Пауза. Выжидательный взгляд. Лёгкий наклон головы.

В прошлой жизни это был сигнал, на который я реагировала, как дрессированная собачка. Мардин восхищалась, я покупала. Схема работала годами.

— Красивая, — согласилась я и прошла мимо.

Через три прилавка я остановилась у старухи, торговавшей кожаными мелочами. Перебрала несколько поясных сумок, нашла одну с крепкой медной застёжкой и удобным ремешком, из тёмной, мягкой кожи, ничего лишнего. Серебряный империал, сущие копейки. Отдала монетку и повесила сумку на пояс, ощутив приятную тяжесть хорошо сшитой вещи. Деньги из потайного кармана я пересыплю в неё позже, когда Мардин отвернётся.

Сестра догнала меня, всё ещё с жемчугом в руках.

— Лея, ты серьёзно? Поясная сумка? Ты собираешься ходить с ней, как торговка с рынка?

— Удобная вещь, — ответила я, похлопав ладонью по застёжке. — Карманы на юбках вечно рвутся.

Мардин открыла рот, закрыла. Посмотрела на жемчуг в своей руке, потом на меня. Я видела, как в её голове со скрипом проворачивается механизм: Элея только что потратила деньги на себя. На себя, а ей ничего даже не предложила. Такого никогда не было.

Она положила жемчуг в ридикюль, вероятно сама уже расплатилась, и зашагала вперёд, стуча каблуками.

Дальше я купила себе пару шерстяных чулок, простых, плотных, без дурацких кружевных подвязок, которые всегда мешали при ходьбе. Потом кусок хорошего мыла с розмарином у травницы, потому что от щелочного мыла, которым снабжала меня Азура, кожа на руках трескалась чуть ли не до крови. Потом, на совсем уже непозволительную роскошь, три мятных леденца у кондитера. Два для Роэлза, один себе.

С каждой покупкой Мардин мрачнела заметнее. Она шла рядом, цепляя взглядом мои приобретения, и её нижняя губа постепенно выпячивалась в ту самую капризную складку, которую Виллария находила очаровательной, а прислуга за глаза называла «бульдожьей».

— Лея, — наконец процедила она, когда я убрала леденцы в новую поясную сумку, — ты сегодня странная.

— Странная?

— Ты тратишь деньги на какую-то ерунду. Чулки, мыло, леденцы.

Я посмотрела на неё с невинным выражением, которое отрабатывала перед зеркалом три дня подряд.

— Мардин, это мои карманные деньги. Я просто решила купить себе нужные вещи. Разве это плохо?

Она поджала губы и отвернулась. Её злость была почти осязаемой, густой, как запах пряностей вокруг нас, но выплеснуть её было не на что. Я ведь ничего дурного ей не сказала. Просто впервые за всю нашу совместную жизнь потратила свои деньги на себя, а этого оказалось достаточно, чтобы Мардин весь оставшийся путь до экипажа молчала, стуча каблуками по мостовой с такой силой, будто та была лично виновата в её испорченном настроении.

В экипаже она наконец заговорила, но уже другим тоном, сухим и деловитым, пересказывая сплетни от подружек. Кто за кого выходит, чей отец проигрался, какой-то молодой барон с красивыми руками. Я кивала в нужных местах, а сама думала.

До совершеннолетия Мардин оставалось меньше трех недель. Вскоре начнётся подготовка к балу, потом удочерение, потом мои лавки перепишут на неё, а потом, если ничего менять, появятся первые письма от Лифаса. И дальше по накатанной, прямо к эшафоту.

Я прислонилась виском к стенке экипажа и прикрыла глаза. За окном тянулись поля, расчерченные межами. Мардин бубнила про барона.

Я же успею? Не могу не успеть.

Экипаж въехал во двор поместья, и кучер ещё натягивал поводья, когда я увидела у крыльца незнакомую девушку.

Невысокая, крепко сбитая, в простом, но чистом платье с вышитым гербом на переднике. Герб Морванов, лиса с колосом в зубах. Она стояла, выпрямившись, сложив руки перед собой, и терпеливо ждала, судя по загорелому лицу и спокойной позе, уже давно.

Мардин заметила её первой и тут же прищурилась, как кошка, учуявшая мышь.

— Это ещё кто?

Я вышла из экипажа, и девушка шагнула мне навстречу, коротко присев в реверансе.

— Леди Элея Дэбрандэ? Меня зовут Нора. Леди Кассия Морван просила передать вам это, — она протянула мне запечатанный конверт и небольшой кошель, в котором при движении ее руки глухо звякнули монеты. — И просила дождаться ответа.

Я взяла конверт. Плотная бумага, аккуратная сургучная печать с тем же лисьим гербом. Сломала печать, развернула.

Почерк у Кассии был таким, каким я его запомнила: крупным, решительным, с резким нажимом на согласных, будто перо продавливало бумагу от избытка характера. Ни завитушек, ни украшений. Три строчки.

«Возвращаю долг с благодарностью за помощь. Буду у ручья на закате. Если хочешь, приезжай. К.»

Ни «дорогая Элея», ни «с наилучшими пожеланиями». Сухо, коротко, по делу. И всё же она написала. Написала, хотя на ярмарке промолчала и ушла, и я была уверена, что общение с ней не восстановить.

— Лея, что там? — Мардин уже стояла у меня за плечом, привстав на цыпочки и вытянув шею. Её глаза жадно бегали по строчкам, и я сложила записку пополам, прежде чем она успела дочитать.

— Личная переписка, Мардин.

— С кем это ты переписываешься? С Морванами? — в её голосе зазвенело подозрение. Мардин терпеть не могла, когда у кого-то, а особенно у меня, появлялось что-то, к чему она не имела доступа. Чужие секреты раздражали её, как закрытая дверь раздражает ребёнка, привыкшего ходить по дому без спроса.

— С Кассией Морван, да, — ответила я спокойно, убирая записку в поясную сумку. — Мы столкнулись на ярмарке.

— И что ей нужно?

Я повернулась к сестре. Медленно, без спешки. Посмотрела ей в глаза и улыбнулась кроткой улыбкой, которую она привыкла видеть на моём лице.

— Мардин, разве Виллария учила тебя читать чужие письма? Мне казалось, воспитанная девушка из хорошего дома просто не может себе позволить такого поведения.

Мардин вспыхнула. Румянец пополз от шеи к скулам, и на секунду в её глазах мелькнула злость, которую она обычно прятала за ухмылками и колкостями. Я попала в больное место. Виллария из кожи вон лезла, чтобы Мардин воспринимали в обществе как равную, а любой намёк на дурные манеры бил по самому фундаменту этой хрупкой конструкции.

— Я просто спросила, — процедила она, дёрнув подбородком.

— Конечно, — мягко согласилась я и повернулась к Норе. — Передай леди Кассии, что я буду. Благодарю.

Нора кивнула, снова присела в реверансе и быстро зашагала по дорожке к воротам. Я проводила её взглядом, потом сжала кошель, который она передала вместе с запиской.

Мардин уже поднималась по ступеням крыльца, демонстративно прямая, зло стуча каблуками. У самой двери она обернулась.

— Мать, кстати, запретила тебе общаться с Морванами. Ты забыла?

— Мне было тринадцать, Мардин. С тех пор много воды утекло.

Она фыркнула, скрылась в доме, и дверь за ней закрылась с хлопком.

Я осталась стоять на крыльце, сжимая в руке кошель с монетами. Солнце уже клонилось к западу, бросая длинные тени от яблонь через двор. До заката оставалось часа три.

Три часа, чтобы переодеться, оседлать Астру и доехать до ручья. Три часа, чтобы придумать, что сказать человеку, перед которым я виновата так глубоко, что никакие монеты этого не исправят.

Глава 4

За ужином Виллария взялась за Роэлза с первой же перемены блюд.

Началось с того, что брат неправильно держал нож. Вернее, держал он его так, как держат ножи почти все восьмилетние мальчишки на свете, в кулаке, потому что маленькая ладонь ещё физически не может обхватить тяжёлую серебряную рукоять тем изящным захватом, который Виллария считала единственно допустимым.

— Роэлз, сколько раз я должна повторять? — голос мачехи резал воздух, как нож с зубцами. Со скрипом. — Указательный палец вдоль обуха. Мизинец на ребре рукояти. Ты держишь столовый прибор, как крестьянин лопату.

Роэлз покраснел и попытался перехватить нож. Его короткие пальцы разъехались по серебру, и нож со звоном упал на тарелку, забрызгав скатерть подливкой. Брат вжал голову в плечи, и на его глазах мгновенно выступили слёзы.

— Боже мой, — процедила Виллария, откинувшись на спинку стула. — Это просто позор. Тебе восемь лет, Роэлз. Через два года ты начнёшь сопровождать отца на официальных обедах. Через четыре, на приёмах. И ты будешь сидеть за столом с людьми, которые по одной манере держать приборы определят, стоит ли иметь с тобой дело. Или ты хочешь, чтобы вся столица знала, что наследник Дэбрандэ ест, как свинопас?

Роэлз молчал. По его щеке покатилась слеза, которую он отчаянно пытался смахнуть, пока мать смотрела в другую сторону. У него дрожал подбородок.

— Мать права, — буркнул Глэй, ковыряя мясо. — Возьми нож нормально, Роэлз. Хватит реветь.

Я смотрела на брата и чувствовала, как внутри натягивается что-то и без того звенящее на пределе. Ему всего восемь. У него руки ещё растут, пальцы ещё складываются по-детски, ему бы в солдатиков играть, а его тычут носом в этикет, как котёнка в лужу, и требуют, чтобы он вёл себя, как тридцатилетний дипломат.

— У него маленькая ладонь, мама, — сказала я. — Этот нож весит больше, чем его кулак. Закажите для него приборы попроще, и через месяц он будет держать их безупречно.