Майарана Мистеру – Тебя никто не пощадит (страница 35)

Роэлз фыркнул. Я закусила губу.

— Дедушка, а лорд Тарнесс добрый?

— Тарнесс любопытный, — ответил дед. — А любопытные люди обычно добрые, потому что им слишком интересно жить, чтобы тратить время на злость. Запомни это тоже.

Роэлз кивнул серьёзно и снова уставился в окно. Его рука лежала на моей, такая тёплая и родная.

Особняк виконта горел огнями. Нас встретили у крыльца. Тарнесс, грузный, с пышными бакенбардами, действительно хромал на левую ногу, но встретил стоя, шагнув навстречу, и пожал деду руку так, что я услышала хруст.

— Диваль! Наконец-то. И это та самая внучка? Клэйборн до мозга костей, по лицу видно. А мальчишка чей?

— Мой воспитанник, — сказал дед. — Роэлз. Познакомишься за обедом.

Гостей было человек двадцать. Нас усадили за главный стол, и первые полчаса прошли в привычном ритме светского обеда: разговоры, тосты, лёгкие шутки.

Потом, на середине основного блюда, в гостиную вошли опоздавшие гости.

Глэй и Виллария.

Глэй в парадном сюртуке, красный, потный, с ссадиной на подбородке от торопливого бритья. Виллария рядом, безупречная, в тёмном платье с кружевным воротником. Мардин с ними не было.

Они вошли, поздоровались с хозяином, Тарнесс указал им на свободные места за дальним концом стола. Глэй сел, поправил салфетку, поднял глаза.

И увидел меня.

Его лицо прошло через три выражения за секунду: удивление, узнавание, бешенство. Потом его взгляд сместился правее и нашёл Роэлза, сидевшего рядом со мной в аккуратном костюме, с ландышем на шее и стаканом компота в руке.

Глэй побелел.

Виллария проследила за его взглядом. Её лицо менялось медленнее: спокойствие, недоумение, понимание, и потом, как трещина по льду, расползлось нечто похожее на ужас.

Рядом за столом загудели голоса.

«Клэйборн... внучка... мальчик Дэбрандэ... указ императора...»

Я продолжала есть. Роэлз рядом рассказывал деду про ужиные яйца, которые нарисовал в блокноте. Он слушал с видом человека, которому докладывают о результатах рекогносцировки.

И тогда Виллария встала.

Резко, с грохотом отодвинув стул. Несколько голов обернулись. Маска, которую она носила годами, фарфоровая, безупречная, пошла трещинами. Лицо перекосило от ярости.

— Неблагодарные! — выкрикнула она, и её голос, высокий, срывающийся, разнёсся по всей гостиной. — Мы растили её, кормили, одевали, дали ей всё! А она забрала моего сына! Обманом! За нашей спиной!

Мёртвая тишина. Двадцать пар глаз уставились на Вилларию, которая стояла посреди чужой гостиной, задыхаясь, с красными пятнами на скулах и трясущимися руками.

Глэй вцепился в её локоть и шипел, пытаясь усадить обратно. Виллария стряхнула его руку.

— Вы все здесь сидите и молчите, а эта... эта девчонка... с этим стариком...

— Виллария, — произнёс дед. Тихо. Просто сказал её имя, и она осеклась, будто наткнулась на стену. — Сядь.

Она стояла ещё секунду, потом Глэй дёрнул её за руку, и она рухнула на стул. Глаза мокрые. Руки трясутся.

Виконт Тарнесс покашлял, промокнул салфеткой усы.

— Что ж. Десерт, надеюсь, будет спокойнее. Мой повар делает превосходное суфле, и я был бы признателен, если бы мы дали ему шанс.

Несколько человек нервно рассмеялись. Разговоры осторожно возобновились. За дальним концом стола Глэй поднялся, тяжело, взял Вилларию под руку и повёл к выходу. Они ушли молча, без прощания.

Дедушка проводил их взглядом, потом повернулся к Роэлзу, который сидел с широко распахнутыми глазами.

— Вот, — сказал он. — Поэтому в чужих домах нужно вести себя сдержанно. Дети бывают благодарны, когда их любят. А когда ими торгуют, они вырастают и уходят.

Роэлз кивнул.

Вечер продолжился. Суфле действительно было превосходным.

Домой мы вернулись поздно. Роэлз уснул в экипаже, привалившись ко мне, и дед осторожно нёс его в дом на руках.

Я уложила брата, сняла ботинки, накрыла одеялом. Он пробормотал что-то во сне, перевернулся на бок и затих.

Я сидела на краю его кровати и думала. Роэлз в безопасности. Дедушка рядом. Имя Клэйборн возвращено. Салон работает. Мардин лежит дома с рубцами, которые предназначались мне. Лифас получил отказ дважды. Виллария собственными руками похоронила свою репутацию на глазах у двадцати столичных гостей.

Всё шло так, как я хотела. Каждый шаг.

Я легла, потушила свечу, закрыла глаза. В темноте мелькнуло лицо Дэйрона, его тёмные глаза, его губы на моей руке, его тихий голос:

«Ничего с тех пор не изменилось».

Впервые за две жизни я засыпала с улыбкой.

Следующий день прошёл в аптекарских лавках.

Аптекарь Тальвер, скрупулёзный человек с привычкой протирать очки перед каждой фразой, показал мне новый крем. Лёгкий, на основе пчелиного воска и миндального масла, тающий на коже и впитывающийся за секунды.

— Формула готова, — сказал он, протирая очки. — База стабильна, консистенция ровная, хранение три месяца в прохладном месте. Осталось решить вопрос отдушки.

— Что пробовали?

— Лаванду. Резко. Жасмин. Слишком сладко. Бергамот. Слишком цитрусово для крема, который будут наносить на лицо.

Я взяла пробник, растёрла каплю на запястье.

— Роза. Классическая дамасская роза. Привычный, мягкий аромат, которому женщины доверяют. Для крема, который будет стоять на туалетном столике и использоваться каждый день, экзотика скорее оттолкнёт. А роза ляжет, как родная.

Тальвер протёр очки.

— Роза, — повторил он. — Пожалуй. Розовый абсолют у меня есть, партия из Далриана. Приготовлю образец к завтрашнему дню.

— Если одобрю, запускаем партию из двадцати банок для пробы.

— Хорошо, леди Клэйборн.

Тальвер проводил меня до двери, и Лирра, ждавшая в приёмной, поднялась навстречу.

На улице было темно. Фонари горели через один, осенний ветер гнал по мостовой сухие листья. Мы вышли из аптеки, Лирра придержала дверь.

Экипаж стоял в десяти шагах, у края мостовой. Кучер дремал на козлах.

Я сделала пять шагов по тротуару, и мир сломался.

Вспышка. Белая, ослепительная, как удар молнии в трёх шагах от лица. Я зажмурилась и отшатнулась, закрыв глаза рукой, и в ту же секунду из переулка справа метнулись фигуры. Тёмные и быстрые, как тени. Их было четверо или пятеро.

— Лирра! — крикнула я, но голос утонул в грохоте. Что-то хлопнуло, будто разбилось стекло, и воздух вокруг загудел, наэлектризованный, как перед грозой.

Первый нападавший подлетел ко мне и протянул руку, чтобы схватить за плечо. Его пальцы были в двух дюймах от моей кожи.

И тогда его отбросило.

Волна прошла через воздух, тёмная, плотная, но видимая, как чернильная вода, хлынувшая из ниоткуда. Она ударила его в грудь и швырнула в стену противоположного дома с такой силой, что штукатурка посыпалась ему на голову. Второго отбросило следом, третьего крутануло в воздухе и приложило о фонарный столб.

Я стояла, вцепившись в стену аптеки, и чувствовала, как вокруг меня пульсирует что-то тёплое, будто невидимая ладонь накрыла меня сверху.

Четвёртый нападавший, здоровый мужик в тёмном капюшоне, поднялся с мостовой, сплюнул кровь и заорал:

— Он что, повесил на девчонку все свои охранные печати?! Да он покои императора бережёт вдвое слабее!

Охранные печати?