Майарана Мистеру – Тебя никто не пощадит (страница 23)

Гости прибывали неспешно. Местное дворянство: пара баронов с жёнами, виконт Тарнесс с семьёй, престарелая графиня Дольм, которая приезжала на каждое мероприятие в округе исключительно ради сплетни. Человек тридцать, может, чуть больше. Зал, рассчитанный на сотню, выглядел полупустым, и я видела, как Виллария стискивает веер с такой силой, что костяные пластины трещат.

В прошлой жизни она тоже злилась. Рассылала приглашения по всей провинции, а приезжала треть. Для семьи Дэбрандэ, с их скромным баронским титулом и мутной репутацией, это было потолком. Но Виллария мечтала о большем, всегда мечтала, и каждое пустое кресло в зале было для неё личным оскорблением.

Мардин стояла в центре зала и выглядела так, как хотела выглядеть: ослепительно. Платье цвета расплавленного золота, расшитое мелким жемчугом, облегало её фигуру, подчёркивая каждый изгиб. Рыжие волосы уложены в высокую, сложную причёску, скреплённую шпильками с крошечными рубинами. На шее сверкало ожерелье, которое Виллария заказала у лучшего ювелира. Мардин сияла, улыбалась, принимала комплименты и выглядела абсолютно, безоговорочно счастливой.

Я стояла у стены, в своём тёмно-синем платье, с серебряным ландышем на шее и каплей «Нежной леди Клэйборн» на запястьях. Наблюдала.

В прошлой жизни я бы сейчас мучилась от зависти и чувства собственной неполноценности. Стояла бы в углу, сутулясь, пряча глаза, мечтая быть хоть чуточку такой же яркой, как Мардин. Считала бы ресницы на своих туфлях и ненавидела себя за то, что родилась такой бледной, такой тихой, такой незаметной.

Какой же я была внушаемой дурой.

Ближе к девяти Глэй поднялся с бокалом в руке и постучал по нему ложечкой. Гул голосов стих. Виллария встала рядом с мужем, положив руку ему на локоть. Мардин стояла чуть впереди, сложив руки перед собой, с выражением скромного достоинства, которое она, вероятно, репетировала перед зеркалом всю неделю.

— Дорогие гости, — произнёс Глэй, и его голос, обычно грубый и рявкающий, сегодня звучал торжественно, почти мягко. — Благодарю вас за то, что разделяете с нами этот радостный день. Моя… — он запнулся на секунду, — моя дочь Мардин сегодня вступает в совершеннолетие. И в честь этого знаменательного события я хочу сделать объявление.

Он откашлялся и расправил плечи.

— С сегодняшнего дня я официально признаю Мардин своей законной дочерью и даю ей право носить фамилию Дэбрандэ.

По залу пронёсся шёпот. Тихий, осторожный, как шелест сухих листьев. Я стояла у стены и смотрела на лица гостей. Удивление, у некоторых плохо скрываемое. Быстрые, косые взгляды в мою сторону, тут же отведённые. Графиня Дольм подняла лорнет и уставилась на Мардин с выражением, которое лучше всего описывалось словом «любопытство», хотя, учитывая её возраст и характер, «злорадство» подошло бы точнее.

Баронесса Вальт наклонилась к мужу и прошептала что-то, после чего оба синхронно посмотрели на меня с одинаковым выражением сочувственного ужаса. Виконт Тарнесс сделал глоток из своего кубка, и его брови поднялись так высоко, что почти исчезли под париком.

Мардин стояла рядом с Глэем, и на её лице сияла улыбка такой ослепительной, торжествующей радости, что от неё можно было зажечь ещё сотню свечей. Она дождалась. Она получила то, ради чего Виллария годами плела интриги и строила планы. Фамилия Дэбрандэ, законный статус, официальное признание.

Виллария стояла позади мужа с идеально спокойным лицом, и только я, знавшая её достаточно хорошо, могла заметить крошечную, победную искру в её светлых глазах.

А я стояла у стены. С каменным лицом. С ландышем матери на шее. И вспоминала.

В прошлой жизни я стояла на этом же месте, в этом же зале, и улыбалась. Я улыбалась, потому что думала, что это нормально. Что семья так и устроена. Что Мардин заслуживает этого. Что отец знает лучше. Что мачеха хочет как лучше.

Какой же я была бесконечной дурой.

Мардин относилась ко мне «хорошо» через раз. Могла обнять утром и подставить подножку вечером. Могла часами болтать со мной по душам, а назавтра высмеять перед гостями. И я каждый раз прощала, потому что «ну она же моя сестра», потому что «у неё просто такой характер».

Я стояла у стены, смотрела на ликующую Мардин Дэбрандэ и ощущала внутри только гладкую, прохладную тишину. Моё наследство было при мне. Лавки мои. Салон мой. Аромат, который я создала из выброшенных цветов, стоил дороже, чем всё ожерелье на шее сестры. А фамилия Дэбрандэ, которую Глэй с таким пафосом только что вручил Мардин, через считаные дни перестанет иметь ко мне какое-либо отношение.

Гости поглядывали на меня с жалостью. Бедная Элея, думали они. Отец предпочёл приживалку родной дочери. Какой позор для крови Клэйборнов.

Пусть жалеют. Скоро у них будет повод жалеть совсем о другом.

Музыканты заиграли. Мардин открыла танец с Глэем, и гости, оправившись от удивления, потянулись к паркету. Виллария стояла у стены напротив меня и смотрела на дочь с таким выражением, будто наблюдала восход солнца.

Я отпила воды из кубка, который сама наполнила из графина на глазах у Лирры, и посмотрела на довольного собой отца. В голове крутился только один вопрос. Почему к нам с Роэлзом он такой любви не питает?

Глава 12

Две недели после совершеннолетия Мардин я провела в городе.

Уезжала засветло, возвращалась затемно. Иногда оставалась ночевать в комнатке над салоном, которую Марга отвела мне, застелив узкую кушетку чистым бельём и поставив на подоконник горшок с мятой, чтобы перебить въевшийся запах эфирных масел. Лирра ездила со мной повсюду и первое время причитала, что молодой леди не стоило бы так работать, да еще и ночевать вне дома, но мне было все равно.

С репутацией был порядок, потому что в моем окружении молодых мужчин не было, да и всегда был кто-то рядом.

Первую неделю я потратила на аптеки. Продавца с Гончарной уволила на второй день, когда Риган закончил полную инвентаризацию и обнаружил, что «ошибка при инвентаризации» тянула на восемьдесят империалов украденного товара.

Мужчина побледнел, попытался торговаться, потом угрожать, потом умолять. Я молча показала ему на дверь. На его место Риган поставил молодого парня из аптекарского квартала, рекомендованного Тельдой, пожилой женщиной со второй лавки, которая работала при матери. Тельда за людей ручалась редко, но крепко, и её рекомендация много значила.

Вторую неделю я разделила между салоном и поставщиками. Марга работала как одержимая, совершенствуя формулу «Нежной леди Клэйборн». Первая пробная партия, двадцать флаконов в простых, но элегантных стеклянных пузырьках с сургучной печатью и рукописной этикеткой, стояла на полке в мастерской, и каждый раз, когда я входила, Марга поворачивалась ко мне с таким выражением, будто охраняла государственную казну.

Чтобы перестать зависеть от отцовского экипажа и его кучера, который докладывал Вилларии о каждом моём шаге, я стала брать наёмные экипажи. Дороже, зато свободнее. Я садилась на углу Торговой и Южной, называла адрес и ехала, куда мне было нужно.

Мачеха бесилась. Я видела это по мелочам, которые Лирра приносила с кухни: Виллария трижды за неделю устроила скандал прислуге, разбила чайник об стену, а Азуре влепила пощёчину прямо в коридоре, за то, что та «недостаточно бдительна». Мардин, опьянённая новой фамилией, ходила по дому с видом королевы, но даже она старалась лишний раз матери на глаза не попадаться. Виллария теряла контроль надо мной, и это выводило её из себя.

Я знала, что она что-нибудь предпримет. Вопрос был только когда и как.

Ответ пришёл на исходе второй недели.

Вечер выдался промозглым. Осенний туман наполз на город ещё до заката, плотный, сырой, пахнущий речной тиной и остывшим камнем. Фонари вдоль мостовой горели мутными, расплывчатыми пятнами, и прохожие проступали из белёсой мглы, как призраки, чтобы тут же раствориться обратно.

Я задержалась в салоне дольше обычного. Марга показывала мне обновлённый дистилляционный аппарат, починенный наконец за счёт первых доходов, и мы обсуждали расширение ассортимента: к «Нежной леди» нужна была мужская линейка и более доступная цветочная вода для среднего сегмента. Риган сидел в кладовке с бухгалтерскими книгами, бормоча цифры, и когда я наконец выглянула в окно, на улице было уже совсем темно.

— Пора, — сказала я Лирре. — Вызови экипаж.

Лирра вышла и через десять минут вернулась с наёмной каретой, маленькой, крытой, с кучером, закутанным в плащ по самые брови. Я забралась внутрь, Лирра села рядом, и мы тронулись.

Обычная дорога до поместья шла по Лиловой улице, потом через мост и дальше по тракту. Но на мосту стояли повозки, перегородившие проезд, то ли кто-то сломал колесо, то ли повздорили извозчики. Кучер чертыхнулся и свернул в объезд, через узкие переулки за складскими дворами.

Переулок был тёмным. Фонари здесь давно потушили, а может, их здесь просто отродясь не было. Копыта лошади гулко стучали по мокрой мостовой, и стук отражался от каменных стен, множась эхом.

Я почувствовала неладное за секунду до того, как экипаж дёрнулся и встал.

— Что такое? — крикнула я кучеру.

Вместо ответа снаружи раздался глухой удар, вскрик и тяжёлый звук падающего тела. Потом вязкая тишина, в которой было слышно только, как капает вода с карнизов.