Маурицио Джованни – Кровавый приговор (страница 43)

Но некоторых подробностей Тереза не знала. Например, как ее хозяйка рассчитывалась с тетей. Эмма сказала Терезе, что Кармела не брала денег, и ей удавалось лишь иногда делать подарки привратнице. Для молодой дамы это было доказательством честности гадалки: та вела себя как настоящий глашатай истины. Однако сама она получала свою оговоренную плату. Какую же тогда выгоду получала тетя от всего этого? Тереза не находила ответа. Также она не знала, почему радость Эммы недавно сменилась страшной подавленностью, неподвижностью и безразличием ко всему. Она рассказала о грязи и беспорядке в комнате хозяйки, о вине и рвоте.

Две недели назад Тереза слышала через дверь, что муж и жена сильно ссорились. Причиной ссоры было то, что хозяйка вернулась домой лишь на рассвете. Такое случалось все чаще, и на этот раз профессор не спал, когда вернулась жена, а ждал ее, сидя в прихожей. И дал ей пощечину. Эмма в ответ плюнула ему в лицо, совсем как женщины на родине Терезы, и убежала в свою комнату. Руджеро сумел пройти туда вслед за ней и запер за собой дверь.

Потом они очень возбужденно говорили между собой. Во время этого разговора Руджеро запретил жене бывать у «этой старой ведьмы» и сказал, что в ином случае «он сам навсегда закроет этот поганый рот». Эмма ответила ему, что он «не мужчина» и поэтому «у него не хватит сил даже постучать в эту дверь». И стала унижать его, утверждая, что у него не хватает мужества. Муж заплакал и выбежал из комнаты. Он прошел мимо Терезы, но не увидел ее — как обычно.

При первой возможности Тереза пришла к тете и предупредила ее об опасности. Но та только улыбнулась и сказала, чтобы Тереза не волновалась, потому что она держит ситуацию под контролем. После этого Тереза так боялась остаться без работы, что больше ни разу к тете не ходила. А потом Эмма, заливаясь слезами, сказала ей, что прочла про убийство в газете.

— Но накануне профессор вернулся домой очень поздно, было уже почти утро, комиссар. И он был похож на сумасшедшего — волосы растрепаны, дрожит, плачет. Весь грязный, одежда в беспорядке — а он всегда выглядит безупречно, как манекен на улице Толедо. Сразу вбежал в свою комнату, запер дверь изнутри и долго не выходил оттуда. Когда я вошла в эту комнату для уборки, то нашла там их. — Она указала на башмаки, аккуратно стоявшие на столе Ричарди. — По моему мнению, они запачканы кровью. И это кровь моей тети — кровь от крови моей.

Тереза замолчала. Какое-то время Ричарди продолжал держать ее лицо под прицелом своих зеленых глаз. Теперь она была спокойна, словно закончила читать молитву. Он встряхнулся, словно просыпаясь от сна, и посмотрел на стоявшего рядом Майоне. У того рот был открыт от изумления.

Бригадир почувствовал этот взгляд и ответил:

— Что на это скажет доктор Гарцо?

53

Все это доктору Гарцо сообщил Ричарди. Сразу после того, как Тереза ушла из кабинета. Девушка явно боялась возвращаться под крышу убийцы. Но комиссар и Майоне убедили ее, что никакой опасности нет, пока обвинение не предъявлено формально. А вот ее отсутствие, наоборот, насторожит профессора, и он начнет придумывать себе алиби. Когда все это закончится, Тереза сможет унаследовать дом Кармелы или вернуться на родину.

Майоне и Ричарди отправились докладывать о ходе расследования своему начальнику. Оба испытывали злорадное удовольствие, представляя себе, какое лицо будет у Гарцо.

В каком-то смысле они были разочарованы. После того как они передали ему рассказ Терезы и Майоне показал башмаки профессора так торжественно, словно это был сосуд с кровью святого Дженнаро, Гарцо откинул голову на покрытую безупречно чистой салфеткой спинку кресла и закрыл глаза. Казалось, что он спит, но на шее у него, под белым, как сахар, бескровным лицом, было вызывавшее тревогу красное пятно.

Примерно через минуту Гарцо открыл глаза, улыбнулся и сказал:

— Еще неизвестно точно, что это был он.

— Как это неизвестно, доктор? Эта горничная рассказала все — как и почему и даже принесла башмаки со следами крови.

— Помолчите, Майоне, и выслушайте меня!

И Гарцо принялся считать на пальцах:

— Во-первых, девушка не видела, как профессор убивает Кализе. Во-вторых, она даже не слышала, чтобы он сказал напрямую, что хочет ее убить. В-третьих, у нас нет признания, а, наоборот, есть алиби: супруги Серра в тот вечер были не у кого-нибудь, а у самого его превосходительства. Четвертое и последнее: два испачканных ботинка никак не могут быть доказательством преступления. Может быть, это кровь мертвой собаки, если вообще кровь.

Ричарди кивнул:

— Конечно, вы правы, доктор. Но вы должны признать, что у Серры был мотив для преступления — это могут подтвердить и другие свидетели из числа прислуги. И возможность совершить преступление он тоже имел: по словам доктора Модо, Кализе была убита позже одиннадцати часов вечера, а к этому времени ужин у префекта давно закончился. И на допросе профессор явно о чем-то умалчивал.

Гарцо сердито фыркнул:

— Умалчивал — это ваше толкование, Ричарди. Не будем забывать, что речь идет о человеке, который не привык, чтобы его допрашивали как обычного преступника. Я не вижу ни одного слабого места в позиции профессора по сравнению с позицией Иодиче. С одной стороны — обвинение служанки и приступ гнева, с другой — долг, который должник не мог уплатить, и самоубийство, которое равноценно признанию. Вы уверены, что суд признает Серру виновным?

Майоне глухо заворчал, и это было похоже на рычание льва в клетке. Но Ричарди задумался над рассуждениями Гарцо и признал, что они по-своему логичны. Ему нужно было время. Он был убежден, что из двух подозреваемых — Иодиче и Серры ди Арпаджо — наиболее вероятный убийца именно второй. Но сейчас он не мог выиграть партию: ситуация сложилась не в его пользу.

— В таком случае, доктор, как вы думаете действовать дальше?

Как и предвидел комиссар, Гарцо снова побледнел:

— Я? При чем тут я? Это вы ведете расследование или нет? Вот вы и скажите мне, что собираетесь делать.

Мат! — подумал Ричарди.

— Вы правы, доктор, совершенно правы. Я думаю, что нам надо продолжить расследование — проверить то, что сказала Тереза Сконьямильо, и объединить в одно целое ту информацию, которой мы владеем. Нужно еще несколько дней, чтобы прояснить наши мысли и оградить честь управления, которое не должно иметь жалкий вид.

Гарцо побарабанил пальцами по столу и сказал:

— Хорошо, Ричарди. Даю вам день — даже два дня, сейчас ведь еще раннее утро. Но я хочу, чтобы завтра вечером по этому делу было предъявлено обвинение. Пресса уже оказывает давление на синьора начальника управления, а он, как вы знаете, этого не переносит.

Ричарди кивнул и вышел из кабинета Гарцо, а вслед за ним вышел и разъяренный Майоне.

Филомена закрыла ставни единственного окна своей квартирки в нижнем этаже дома в Инжирном переулке: ей хватало слабого света, который проникал через отверстие над дверью.

Потом она села за стол, улыбнулась двум людям, которые были рядом с ней, и твердой рукой медленно сняла повязку.

Гаэтано втянул в себя воздух и тихо застонал; по его липу потекли слезы. Ритучча, такая бледная, что ее лицо светилось в темноте, глядела на все это спокойно.

Филомена провела рукой по шраму, с облегчением чувствуя кончиками пальцев аккуратные очертания рубца. Потом она протянула руку к осколку старого зеркала, перед которым причесывалась. Она долго смотрелась в зеркало, потом положила его на место, подошла к сыну и поцеловала его. Гаэтано обхватил лицо руками и стал всхлипывать.

Ритучча встала, подошла к Филомене и торжественно поцеловала шрам.

Майоне ходил из конца в конец кабинета Ричарди, ругая Гарцо. Сам же комиссар стоял перед окном и молчал.

— Вы слышали этого придурка? Дурак дураком! Я уже решил, что он засыпает, а он вдруг выдал целую речь! И такую, словно он адвокат у того адвоката! Просто сумасшедший дом! Выходит, раз профессор из Санта-Лючии богатый человек, то он невиновен. А бедный покойный Иодиче, паршивый продавец пиццы, который подыхал с голоду, непременно преступник! Мы же узнали правду от Терезы Сконьямильо, которая слышала все!

Ричарди, не отводя взгляда от площади внизу под окном, ответил:

— Он, конечно, дурак. И он, несомненно, убежден, что убийца — бедный Иодиче. Но все-таки его слова — не полная глупость. У нас действительно в обоих случаях есть только косвенные улики. Мотив для убийства Кализе был у обоих. Возможность убить ее была у обоих. Оба видели ее мертвой: доказательства этого — вексель Иодиче и ботинки Серры ди Арпаджо. Но мы не можем уверенно сказать, кто ее убил.

Майоне остановился. Он не хотел уступать, хотя правота комиссара была очевидна.

— Это так, комиссар, но Серра может защититься, а Иодиче нет. Поэтому, прежде чем указать на мертвого, мы должны быть уверены в невиновности живого.

Ричарди немного помолчал, глядя в окно.

— Майоне, ты когда-нибудь думал о том, как много видно из окна? Из него можно увидеть жизнь, можно увидеть смерть. Можно только видеть, но вмешаться нельзя. И кто тогда человек, который смотрит? Знаешь, кто он такой?

Майоне промолчал: он знал, что не должен отвечать.

— Тот, кто смотрит в окно, — человек, который не живет. Он только может видеть, как протекает жизнь других людей, и жить через их посредство. Тот, кто смотрит, не справляется с жизнью.