Маурицио Джованни – Кровавый приговор (страница 28)

— А почему он пришел гадать к Кализе?

— По смешной причине: хотел узнать, когда умрет его мама. Она умирает уже двадцать лет. Петроне знакома со служанкой врача, который лечит синьору Пассарелли, и через нее добывала сведения, которые помогали Кализе читать будущее по картам. Это невероятно!

— Хорошо, хорошо, хватит об этом. Кто был следующим?

— Девушка по фамилии Коломбо. Она приходила всего второй раз, по поводу сердечных дел, потом я вам все расскажу. А вот с той, что пришла потом, нам придется помучиться. Это важная дама из Санта-Лючии, Эмма Серра ди Арпаджо. Тут дело обстоит серьезно, она — едва ли не главный источник денег для предприятия. Петроне не смогла мне сказать о ней ничего: Кализе вела с ней дела напрямую. Может быть, тут и узнавать нечего. Я хотел вас спросить, как быть с ней — посылать ей повестку или действовать осторожней? Я бы не хотел поднимать шум, а с людьми из верхов общества всегда сложно иметь дело.

Ричарди нетерпеливо фыркнул:

— Сколько раз я тебе говорил, что не хочу слушать ничего подобного! Если нам положено вести расследование, значит, это надо делать. Пошли ей повестку так же, как всем остальным. А если потом кто-то начнет вставлять палки в колеса, будем думать, как сломать эти палки о его голову. А последний?

— Иодиче, хозяин пиццерии в квартале Санита. Это не карточный клиент, а должник. Но вексель исчез: я проверил сам, его нет. Может быть, Иодиче заплатил и ушел, и запись в тетради говорит об этом.

— А может быть, он убил Кализе и забрал вексель. Посмотрим. Впусти Пассарелли.

Бухгалтер Умберто Пассарелли не верил в судьбу, что было странно для человека, который ходил к гадалке узнать будущее по картам. Он считал важной частью хода событий то, как человек идет им навстречу. Исходя из этого и складывался его день, который мог начаться хорошо или плохо.

Поэтому он обращал очень много внимания на все, что случалось в течение часа после того, как просыпался. Для него события первого часа дня были знаками, ясно говорившими, какой след этот день оставит в его жизни. По ним он, должным образом нахмурившись, настраивал себя на остальные двадцать три часа суток. Но иногда знаки было трудно истолковать.

В то утро его разбудили несколько сильных ударов в дверь — плохой знак. Но их услышал только он, а мама продолжала мелодично похрапывать — хороший знак. Два полицейских в форме — плохой знак. Но они вели себя достаточно вежливо — хороший знак. Они велели ему прийти к ним в управление сегодня же утром — плохой знак. Но они не арестовали его и сказали, что ни в чем его не обвиняют, — хороший знак. Пока не обвиняют, добавили они — плохой знак.

Так Умберто Пассарелли приспособил свое правило жить по приметам к стратегии выжидания. Он осторожно зашел в кабинет Ричарди и перед этим благовоспитанно спросил: «Можно войти?»

Это был худой человечек маленького роста. Его волнение выдавали несколько нервных движений, из которых самым неприятным была привычка щурить левый глаз и одновременно скашивать рот тоже влево. Казалось, что он подмигивает я в то же время пугается. Маленькие золотые очки, твердый воротничок, на манжетах крошечные чернильные пятна.

Аккуратно уложенная прядь волос прикрывала лысую макушку. Легкий ветерок, влетавший в окно, вдруг растрепал его волосы, а в нескольких местах даже приподнял. Ричарди вспомнил шествие на Троицу, которое устраивали на его родине. Участники этой процессии изображали сошествие Святого Духа с помощью дрожащих полосок ткани на голове.

Узнав от Пассарелли и записав все его анкетные данные, комиссар спросил, знает ли тот, что Кармела Кализе убита.

— Конечно знаю. Я прочел в газете. Как жаль! Такая неприятность!

— Неприятность?

— Конечно, комиссар. Поймите: теперь я и еще неизвестно сколько таких людей, как я, должны будем искать другого человека, который бы нам помогал. А это нелегко, поверьте мне. — Он прищурил глаз. — Нелегко поддерживать в себе веру в того, кто говорит тебе, что ты должен делать.

Ричарди сдвинул брови.

— Что это значит «должен делать»? Вы делали то, что вам говорила Кализе?

Левый глаз Пассарелли снова прищурился.

— Конечно, комиссар. Иначе, зачем бы я к ней ходил? И к тому же советы так дорого стоили…

— А как долго вы были ее… клиентом?

— Уже год. Я приходил к ней примерно раз в неделю.

— А по какой причине? То есть какие она давала вам указания?

— Видите ли, комиссар, я живу со своей мамой. Поймите меня правильно: она великая женщина, необыкновенный человек, у нее нет никого, кроме меня. Поэтому я должен помогать ей, а это непросто: она очень больная, старая, вспыльчивая женщина. Если бы вы слышали ее крики… Она может весь квартал поднять.

— Я вас понял. А какое отношение имеет к ней Кализе?

— Никакого. Просто я человек аккуратный, и мне нравится организовывать свою жизнь заранее, знать причины, определять даты.

— Так в чем же дело?

— Ну, она помогала мне узнать, когда — то есть когда приблизительно — моя мать скончается. Моя невеста — у меня есть невеста, ласковая и бесконечно терпеливая синьорина — должна иметь время, чтобы подготовить приданое и церемонию. Вы не представляете, какая это большая работа. Я не хочу, чтобы вы думали, будто я желаю смерти своей маме — ни в коем случае! Но все-таки отношения между любящими друг друга мужчиной и женщиной должны быть официально оформлены. А ведь по умершей матери нужно носить траур — самое малое два года. Наш с мамой дом полон лекарств, мебель старая, значит, что-то надо поменять. И еще приготовить комнату для детей.

— Значит, у вас есть дети? — вмешался Майоне, который в течение всего допроса пытался сдержаться.

— Нет, но моей невесте нравятся большие семьи.

— А сколько лет этой синьорине?

— На два года больше, чем мне, то есть шестьдесят два. Но у нее прекрасное здоровье. Сейчас я не могу даже уйти на пенсию, пока… не улажу эти дела.

Ричарди с упреком взглянул на Майоне.

— А какой была Кализе, когда вы с ней виделись? Может быть, вела себя не как обычно или сказала что-то?

Пассарелли задумался; его тело совершало при этом множество нервных движений.

— Кажется, нет, комиссар. Может быть, молчала чуть больше чем обычно. Даже не поздоровалась, только дала мне сводку о здоровье мамы за этот день. И вот что удивительно! Ее слова в точности совпали с тем, что говорил мамин врач накануне! Жалко, что я не смог сказать об этом маме: тогда мы бы сэкономили деньги на враче.

Ричарди посмотрел на Майоне, но тот стоял к нему спиной. Комиссар увидел, как подпрыгивают его плечи, и покачал головой.

— Хорошо, Пассарелли. Можете идти. Но будьте в пределах досягаемости: возможно, нам еще понадобится выслушать вас.

Бухгалтер встал, вздохнул, моргнул глазом, перекосил рот, слегка поклонился и покинул кабинет. Перед тем как он вышел из двери, прядь волос, прикрывавшая лысину, изящно шевельнулась. Это было похоже на прощальный кокетливый взмах руки.

36

Тротуар перед церковью Санта-Мария делле Грацие был заполнен людьми, занятыми каждый своим делом. Магазины были еще открыты; воздух был приятный.

Ритучча сидела на церковной лестнице чинно и спокойно. Она ждала. Присмотревшись к ней внимательно, можно было понять, что она не просит милостыню. Нищенка выбрала бы более удобное место — ближе к воротам или неподалеку от улицы. А эта девочка сидела вне конуса света, который шел от фонаря, качавшегося над серединой улицы, в стороне от взглядов. Ритучче было двенадцать лет, но она казалась моложе. Она знала, что это хорошо: чем меньше она заметна для глаз, тем лучше. Знала с тех пор, как умерла ее мать и она, совсем маленькая, осталась одна с отцом.

Одна с отцом.

По ее телу пробежала дрожь как от холода, хотя воздух был уже теплым. Она долго думала о том, что делать. О том, как решить эту задачу — для Гаэтано и для себя.

Решение было трудным и причиняло боль. Будет нелегко выполнить его, и после этого тоже не станет легче. Не из-за одиночества: оно даже стало бы для нее с трудом завоеванной радостью. Ритучча вздохнула.

Она увидела, что тот, кого она ждет, пробирается к ней через толпу. Обвисший край мягкого берета загораживал его смуглое лицо; ладони были испачканы известью и штаны тоже — до середины бедер. Гаэтано Руссо тоже выглядел моложе своих тринадцати лет, если не смотреть ему в глаза.

Он сел рядом с Ритуччей. Как всегда, они даже не поздоровались дуг с другом. Двое детей на ступенях церкви, но у этих детей были глаза столетних стариков. Она посмотрела на него, и он наконец заговорил:

— Ей лучше. А те поступили так, как ты говорила, — и бандит, и эта свинья, у которого она работает.

На ее губах мелькнула улыбка. Как все оказалось просто. Мужчины все одинаковы.

Глаза Гаэтано были полны слез.

— Она была такая красивая. А теперь… проклятые.

Ритучча крепко сжала его руку:

— А остальное?

Гаэтано поднял голову и посмотрел на Ритуччу. Его черные глаза так блестели от гнева и слез, что светились в темноте, словно глаза волка.

— Все идет так, как мы говорили. Ты уверена? Завтра?

Ритучча кивнула, глядя в одну точку перед собой. «Мама, ты поймешь меня. Если ты видишь меня, я здесь, на церковной лестнице. Если ты чувствуешь меня, то знаешь, что у меня на сердце. И что происходит с моим телом почти каждую ночь с тех пор, как ты ушла из нашего мира. Я должна это сделать, мама. Ты это понимаешь, правда?»