Маурицио Джованни – Кровавый приговор (страница 20)

Сто лет назад жизнь подарила ей сильного и веселого мужа и шестерых чудесных детей. Смех, усталость, ссоры, воскресенья на кухне, каждое утро горы грязной одежды, которые она стирала в прачечной на площади, напевая старинные песни. Жизнь подарила ей все это, а потом отняла. Лука! Она даже не смогла одеть его в последний раз. Он ушел утром с куском хлеба в руке, как обычно. «Скорей, мама!» Но и в то утро он обнял ее, поднял в воздух и закружил так, что она чуть не задохнулась.

Это был последний раз, когда она видела сына живым. Вечером он не пришел. «Он был моей жизнью, что же странного в том, что я больше не живу?»

Лючия сделала шаг к туалетному столику и провела пальцем по крышке. Нет, пыли не было. С того дня она стала еще требовательней к чистоте и порядку. Дети знали и все время помнили об этом. Пыли нет, но нет и жизни. Дом был похож на церковь, как будто здесь не жили пятеро детей. Лючия знала, что детям не нравится жить рядом с этой новой мамой, немой и раздражительной. Ей это было неприятно, но она ничего не могла с собой поделать. Дети уходили из комнат и оживляли своими играми улицу перед домом. Их любили все, и она тоже любила, но издали.

На столе ни пылинки. Зеркало накрыто куском черной ткани. Единственное зеркало в доме, которое оставалось завешенным три года. Когда закончился положенный срок, она оставила только два знака траура — свое платье и ткань на этом зеркале. Почему именно на нем? — спросила себя Лючия. Она взяла стул, который был парой к столику, но уже несколько лет стоял в изножье постели и на него клали халат или домашнее платье. Пододвинула его ближе. Проверила, прочно ли он стоит, села. Она не помнила, что сидеть на нем так удобно. Передвинула его чуть ближе к полке — подняв, чтобы не тащить по шестиугольным плиткам, и на минуту замерла неподвижно. Она сидела между прошлым и настоящим, и сердце сильно билось у нее в груди. Почему? Из открытого окна доносились звуки жизни квартала. «Рыба, рыба! Кому нужна рыба, еще живая?» Лючия глубоко вздохнула и вдруг сорвала с зеркала черную ткань.

Она всегда знала, что красива. Белокурые волосы, веселые голубые глаза, пухлые губы, нижняя немного выдается вперед, словно от обиды. Тонкий нос, немного длинный, но это придает лицу своеобразие. Она красива. И она знала об этом. Но теперь она не думала о себе. Кто эта незнакомка в зеркале?

Суровые, немного покрасневшие глаза. Тонкий рот. Новые морщины в углах глаз и на скулах — следы боли, мучившей ее каждый день.

«Сколько мне лет? — подумала она. — Сорок, почти сорок один. А я выгляжу как шестидесятилетняя старуха». Она в ужасе и смятении огляделась. Солнечный луч, в котором кружилась весна, упал на раму зеркала и осветил его розовым светом. Лючия услышала голос Луки и подумала о муже, который сегодня утром, уходя на работу, не повернулся на улице, чтобы посмотреть на ее окно. Сто лет назад он делал это всегда.

Она провела рукой по своим белым волосам, немного наклонила голову набок и попробовала улыбнуться.

26

Ричарди шел из управления в квартал Санита. Теперь было уже ясно, что весна наступила. В воздухе чувствовалось веселье: легкий ветер все время менял силу и направление, сдувал шляпки с женщин и фетровые шляпы с мужчин, пытался сорвать с некоторых прохожих пальто. Это был ветер-ребенок: он шалил, но уже не кусался.

Запах моря преобладал, но запах травы и свежей листвы тоже ощущался в воздухе. Этот запах зелени постепенно усиливался, если человек приближался к лесу, парку «Вилла Национале» или ботаническому саду. Цветов еще не было, но весна обещала их.

С этого утра на улице Толедо знакомые начали останавливаться, чтобы перекинуться парой слов. День не был теплым, но холодное время года уже было позади.

В переулках люди пели и перекликались друг с другом. Балконы были открыты, чтобы впустить солнце в дома. На веревках, протянутых между окнами двух квартир, висели рядом белье и рубашки двух семей и лениво покачивались в весеннем воздухе. Начиная разговор, собеседники улыбались без причины. Несколько уличных торговцев позволяли себе слишком фамильярно шутить с молодыми покупательницами, которые спускали им из окон в корзинке на веревочке мелочь, а обратно поднимали зелень, фрукты или мыло.

Все шарманки играли мелодии, идеально подходившие к случаю: «Амапола, нежнейшая Амапола»[7] и «Любовь — это значит ревность».[8] С маленьких рыночков квартала доносились голоса продавцов; сегодня даже эта какофония звучала приятно и напоминала румбу. Никто не видел весну, но, если присмотреться, можно было бы заметить, как она танцует на пальцах, перелетая с верхушки одной шляпы на верхушку другой, с одного дерева на другое, с одного балкона на другой.

Расстояния между людьми снова уменьшились. По причине этой близости исчезали кошельки из карманов и сумочки со столиков кафе, несколько дружеских бесед закончились пощечинами, иногда на солнце блестел нож. Но это тоже была весна. Очереди моряков и рабочих перед входами в публичные дома стали длиннее: новое время года несло новые соблазны и волновало кровь. Несколько молодых женщин плакали о своей утраченной любви, и озорная весна смеялась над всеми невыполнимыми обещаниями.

Вот такие мысли скользили в наблюдательном уме Ричарди, который шел в квартал Санита. Сзади него, молча и опустив глаза, шагал Майоне. Их движение поднимало на улице волну испуга; за их спинами волна угасала, и первый новый воздух снова начинал обманывать людей.

Комиссар и бригадир могли бы дождаться трамвая и сесть в него вместе со спешащими по делам матерями семейств и молодыми людьми, которые бродили без дела в поисках призывной улыбки. Но Ричарди предпочитал думать на просторе. Он хотел снова увидеть место преступления и почувствовать запах случившегося.

Они прошли мимо сотни строительных площадок. В этом городе постоянно что-то строилось. Как же их много, этих новых особняков с толстыми белыми стенами и маленькими квадратными окнами без балконов. И с хвастливой надписью над плоским верхом главного входа. Буквы — каменные или бронзовые, чтобы люди запомнили год постройки и девиз на веки веков. Ричарди не любил это новое направление в архитектуре. Его душу всегда трогали древние благородные своды и изящные фризы, которые легкостью своих линий противостояли тяжести мраморных блоков.

Комиссар представил себе другие бесчисленные новостройки — от нового квартала Вомеро до холма Позилипо, от кварталов Баньоли, где вырастают как грибы дома для рабочих сталеплавильного завода, до Сан-Джованни. И как всегда, подумал, что этот город растет, но не взрослеет — как девочка, которая за одну ночь с помощью колдовства стала взрослой женщиной, но по-прежнему хочет играть и внезапно приходит в ярость, как бывает с подростками.

Проходя мимо строительных лесов, комиссар видел фигуры тех, кто упал и разбился насмерть, создавая внушительные дворцы ради нового величия потомков древних римлян. Такие смерти на работе случались всегда, даже в первые годы его учебы в Неаполе, когда перестраивали старые здания или укрепляли опорами плохо сложенные стены. Но комиссар почему-то больше горевал о тех, кто умирал без всякой пользы, создавая это уродство.

Он знал, что на улице, которая ведет от управления полиции к Санта-Терезе, встретит двух мертвецов. Они стояли у подножия построек, с которых упали, и бормотали свои последние мысли. По вечерам они выглядели еще более зловеще. Днем их почти нельзя было различить среди их бывших товарищей по работе. Но один упал головой вперед, и его рот, ругавший святых, почти вошел ему в грудь. Второй, белокурый мальчик в спецовке, которая была ему велика самое меньшее на два размера, упал на спину и совсем окоченел. Он звал маму.

Тереза ощущала настроение, которое наступающая весна вливала в открытые окна с уличным воздухом, и чувствовала, насколько оно противоположно упрямой зиме, задержавшейся в темных комнатах особняка. По происхождению она была крестьянкой и привыкла жить в ритме года. Каждый год в эти дни все ее существо возрождалось вместе с природой. Поэтому сейчас Терезе было вдвойне тяжело иметь дело с печалью, наполнявшей роскошные коридоры, по которым она ходила. Эта печаль казалась ей густым туманом, таким плотным, что его можно резать ножом.

Сегодня синьора тоже не ночевала дома, вернулась утром и заперлась в своей комнате. Профессор из своих комнат не выходил. Поднос со вчерашним ужином стоял нетронутый с вечера на столике перед дверью его кабинета. Тереза вежливо постучала в дверь, но не услышала от него ответа. Ей показалось, что профессор плакал.

Если бы Тереза могла высказать свое мнение, она бы сказала, что в этом доме не хватает детей. Она вырастила своих братьев. Она держала их на руках двоих сразу, когда была еще ребенком, и знала, сколько радости они приносили в семью. А это был дом без матерей и без улыбок.

Вдруг дверь кабинета распахнулась, и в дверях показался профессор, не похожий на себя.

Обычно Руджеро Серра ди Арпаджо привык производить на людей впечатление своей высокой культурой и престижем в обществе. А теперь жесткий воротничок был сдвинут набок, узел галстука ослаб, жилет плохо застегнут, волосы растрепаны, и в них заметна наметившаяся лысина, которую профессор обычно хорошо скрывал. Глаза у него были как у сумасшедшего — покрыты сеткой красных прожилок и распухли так, что выступают из глазниц. Сумасшедший, который плакал всю ночь.