Маурицио Джованни – Кровавый приговор (страница 16)

«А ведь я все подготовил как надо, — думал он. — Это было идеально спланированное действие. Контракт, два взноса, платеж. Что делать, господа студенты, когда невозможно узнать, были или нет выполнены действия, предусмотренные в договоре?»

Он заметил, что на ковре со вчерашнего дня остались следы сапог. Надо сказать служанке, чтобы почистила ковер. А может быть, лучше в этот раз почистить его самому?

Ритучча ждала Каэтано на лестнице церкви Санта-Мария делле Грацие — на их с Каэтано месте. Она чинно сидела на ступеньке, сложив руки на коленях, словно дама, которая ждет заказанный чай. Ее друг сказал, что попросит у своего мастера разрешение приходить чуть позже, чтобы успевать поговорить с ней, как когда-то. Теперь он работал, а она должна была вести дом, и они почти не виделись.

Конечно, им было достаточно встретиться всего на минуту перед дверями соседних квартир в нижнем этаже, где они жили, чтобы рассказать друг другу обо всем, что случилось. Гаэтано всегда злился: он не умел шутить. Ритучча немного отодвинулась в сторону на своей ступеньке. Он посмотрел на нее и спросил:

— Снова?

Она опустила глаза. Он сжал руку в кулак и этим кулаком ударил себя по ноге — без шума, но сильно, давая выход гневу.

— Я его убью. На этот раз я его убью.

Ритучча ничего не сказала. Она вытянула руку и коснулась ладонью его колена, и потом оба долго не шевелились. Каэтано тяжело дышал, его глаза на смуглом лице были красными.

— Это был ты? — спросила наконец Ритучча.

Помедлив секунду, Гаэтано кивнул, опустил глаза и стал смотреть на ступеньку.

Снова оба замерли неподвижно и немного помолчали. Потом Гаэтано сказал:

— Появился полицейский. Вчера вечером он был с ней.

Ритучча вздрогнула так, что едва не подскочила на месте, и крепче сжала его ладонь. В ее взгляде были озабоченность и тревога, близкая к ужасу.

— Нам не о чем беспокоиться. У него такой взгляд, словно он околдован, — как у всех. Бандиты или полицейские — взгляд один и тот же.

Ритучча успокоилась, улыбнулась и положила голову ему на плечо.

22

С порога двери, разделявшей служебные помещения больницы и зал ожидания, доктор Модо увидел пришедших из управления Ричарди и Майоне. Он вытирал ладони носовым платком, а на медицинском халате были пятна, которые невозможно спутать ни с какими другими.

Доктор был похож на мальчика, который приготовился идти на улицу играть в мяч.

— Какое чудесное общество! Добро пожаловать, друзья. Вы здесь не для того, чтобы отвести меня завтракать? — И удовлетворенно улыбнулся. Это была прекрасная широкая улыбка.

Ричарди окинул его взглядом:

— Для этого, но сначала сними эту форму мясника. И так уже, когда мы идем по улице, люди отворачиваются и делают знаки против сглаза, в том числе такие, на которые очень трудно смотреть. Не хватало только, чтобы мы появились перед ними с доктором Франкенштейном, который решил прогуляться по улице Пиньясекка.

— Вот Ричарди, которого я предпочитаю видеть, — весельчак, оптимист и любит легкое чтиво. Ты пробовал читать Инверницио или эту Лиалу?[5] Или Питигрилли?[6] Я вижу его книги в руках у всех недоумков, которые обожают ваш режим.

— Мой дорогой интеллектуал, у меня не хватает времени читать то, что ты считаешь приличной литературой. А оптимизма у меня действительно больше, чем у тебя: ты же видишь будущее более черным, чем настоящее. Идем, я угощу тебя чашкой кофе и слойкой, как обещал.

На улице бурная жизнь рынка Пиньясекка уже достигла пика.

Из-за шатких прилавков раздавались певучие крики о прелестях случайных товаров. Неустойчивые тележки и тачки прокладывали себе путь среди толпы. Десятки полуголых смуглых детей, обритых, чтобы не было вшей, сновали между продавцами, пытаясь украсть себе что-нибудь съестное.

Три друга шли через толпу, и люди послушно расступались перед ними, словно отброшенные невидимой ударной волной. Два полицейских и врач из тех, которые режут трупы. Что может принести больше несчастья?

В кафе на площади Карита друзья заняли столик подальше от входа, но рядом со стеклянной стеной. Жизнь улицы превратилась в немой кинофильм.

Ричарди знаком велел официанту принести три чашки кофе и три слойки.

— Ну как? Есть новости насчет смерти синьоры Кализе? Ты, наверное, сейчас скажешь мне, что она умерла от чахотки.

Модо улыбнулся и фыркнул от смеха, зажег сигарету и закинул ногу на ногу.

— Ты не мог бы хоть для разнообразия иногда проявлять чуть-чуть уважения к чужому труду? Говорю для тебя и бригадира Майоне, который здесь сидит: я уже два дня не выходил из того похожего на помойку лазарета, где работаю. Если бы я не хотел быть в больнице и добить вас, когда кто-нибудь отправит вас туда, я бы уже убежал за границу. Например, в Испанию: там врачей уважают по-настоящему и не расстреливают, а если кто что-то видел, то видел.

В разговор вступил Майоне. Изобразив на лице печаль, он сказал с иронией:

— Простите, доктор. Она потеряла столько крови… это на меня подействовало. Вы знаете, что я бы не доверился никому, кроме вас. Когда покупателю один раз понравилось в магазине, он ведь туда возвращается? Разве нет?

— Конечно да. Хватайте меня снова за задницу: это у нас стало национальным видом спорта. Почему из стольких обожающих меня клиентов мне достались именно два самых оборванных полицейских во всем Неаполе? Посмотрите сами: разве я не хороший врач? К примеру, ваша подруга, бригадир. Хотел бы я посмотреть, что бы устроил у нее на лице какой-нибудь мой коллега, который строит из себя знаменитого профессора. Я оперирую в больнице по идейным причинам, а не потому, что не смог бы работать в шикарном частном кабинете!

Ричарди эти слова озадачили.

— Магазин, подруга, кабинет… О чем вы говорите? Какая подруга Майоне?

— Никакая не подруга. Та синьора, про которую я говорил вам вчера, комиссар, когда у меня куртка была запачкана кровью, помните? Я с ней незнаком, то есть не был знаком. Я проводил ее к доктору: она покалечилась.

— Покалечилась? Да эта рана изуродовала ее навсегда, жизнь ей сломала! А она была невероятно красива. Ты должен мне поверить, Ричарди: настоящая камея. Но почему это наш бригадир так покраснел? Получил несколько пощечин? Или влюблен?

— Не забывай, что у Майоне прекрасная семья. Он не одинок и не в отчаянии, как мы двое, а значит, не влюблен. Лучше сказать, что полицейский — всегда полицейский, и на службе, и вне ее.

Майоне взглянул на комиссара с благодарностью, без слов говоря ему «спасибо» за помощь. Но Ричарди не ответил ему взглядом.

Модо вытянул ноги под столом, закинул руки за голову, обхватил затылок ладонями и заговорил снова:

— Значит, Майоне — полицейский в весеннем настроении. А как твоя весна, Ричарди? Она уже видна?

— Еще холодно. Хватит болтать: у нас уже мало времени. Ты закончил с Кализе? Что мне скажешь?

— А что я должен тебе сказать? Что ты хочешь узнать? Ты ведь знаешь: я заставляю мертвых говорить. У них нет от меня секретов. Если у них есть что сказать, они говорят это мне на ухо, а я решаю, пересказывать ли это тебе.

У Майоне вырвался смешок: очень уж удачно у доктора получилась эта мрачная картина. Но лицо Ричарди и теперь не изменило выражения.

«Ты хочешь сказать, что мертвые говорят с тобой? — хотелось ему спросить. — Ты не можешь даже представить себе, что значат эти слова. Ты знаешь, что каждое утро два мертвеца приветствуют меня на лестнице управления? А труп, который ты разрезал на куски сегодня утром, продолжает повторять мне сломанным горлом странную поговорку. И ты уверяешь меня, что мертвые говорят с тобой?»

— Например, эта Кализе, — продолжал доктор. — Она была больна тяжелой формой опухоли костей. Ей оставалось жить шесть месяцев, может быть, восемь. Твой убийца зря потратил силы. Он лишь ненадолго опередил природу.

«Шесть или восемь месяцев, — подумал Ричарди. — По-твоему, это мало?» Весна, лето, осень. Цветы, запах молодой травы и моря на скалах. Первый прохладный северный ветер, жареные каштаны на улицах. Хлопья снега и голые дети, которые окунаются в них или задирают голову, чтобы посмотреть, на что похоже это облако. Дождь на улицах и лошадиные копыта. Крики уличных торговцев. Может быть, у нее было бы еще одно Рождество и волынщики на площадях и в домах.

Шесть или восемь месяцев. Неужели она, бедная гнусная ростовщица, лживая гадалка, за маленькие иллюзии, которыми угощала людей, не имела права хотя бы на шесть или восемь минут жизни, если бы судьба их ей дала?

— Ее кости были словно из бумаги и похожи на деревянную мебель, изъеденную жуками. Убийце не нужно было даже бить с такой силой. Знаете, сколько весил труп? Сорок пять килограммов.

— Но раны? Какие раны ты обнаружил, Бруно?

— Значит, раны. Правая теменная кость вдавлена в мозг так, что произошла потеря мозгового вещества. — Доктор стал загибать пальцы, не выпуская из руки сигарету: у него была своя собственная манера держать сигареты в согнутой ладони. — Правое ухо раздавлено; шейные позвонки сломаны — три позвонка, из них по меньшей мере два — боковыми ударами. Правая скула вдавлена внутрь и буквально взорвала глаз. И еще удары ногами.

— Что это значит? Есть еще какие-то раны? — вмешался Майоне.

— Да, бригадир, и много ран. Несчастной женщине повезло, что к тому времени она уже стала мешком лохмотьев — улетела туда, где находится сейчас, то есть стала ничем, с моей точки зрения старого медика-материалиста. Все ребра сломаны — все до одного, их обломки продырявили легкие и желудок, селезенка раздавлена и так далее. О какой бы травме вы ни подумали, она у нее была. В какой-то момент мне даже надоело записывать то, что я обнаруживал. Вы можете в это поверить? Мне опротивела работа, я зашил мешок и вышел покурить. Мне нужно было немного подышать свежим воздухом.