Матвей Баранов – Тень Достоевского (страница 2)

Он выпрямился и оглядел квартиру. Гостиная, кухня, спальня — всё в идеальном порядке. Никаких следов взлома, никаких признаков борьбы, кроме последнего, отчаянного рывка в прихожей. На журнальном столике — открытая бутылка коньяка, один бокал. Хозяин явно ждал гостя. Или гостя, которого не боялся.

— Личность установлена? — спросил Герасимов.

— Так точно. Виктор Савельевич Громов, генеральный директор и единственный учредитель микрофинансовой организации «Дарим деньги».

Герасимов поморщился. Название было ему знакомо. «Дарим деньги» гремел по всему городу — своими рекламными щитами, обещавшими «деньги за пятнадцать минут без справок и поручителей», и бесконечными судебными исками от разорённых заёмщиков. Полгода назад журналисты раскопали, что компания Громова выдавала займы под триста процентов годовых, загоняя в долговую кабалу стариков и малоимущих. Был даже сюжет на федеральном канале. Но Виктор Савельевич вышел сухим из воды — хорошие адвокаты, продуманные договоры, формально всё чисто.

— Значит, вот ты какой, — тихо сказал Герасимов, глядя на мёртвое лицо. — Многим ты, наверное, дорогу перешёл.

Он обернулся к участковому:

— Опросите консьержку подробно. Кто входил, кто выходил, были ли посторонние за последние двадцать четыре часа. Меня интересует любой человек, не проживающий в доме. И поднимите записи с камер видеонаблюдения.

— Тут такое дело, — участковый замялся. — Камеры в холле есть, но они не работают. Второй месяц как. Жильцы собрание никак не проведут, чтобы ремонт оплатить.

Герасимов усмехнулся. Классика.

Два часа спустя он уже сидел в своём кабинете и разглядывал фотографии с места преступления. Топор. Часы. Монеты. Всё это не давало ему покоя. Убийство выглядело не как спонтанная вспышка ярости, а как тщательно срежиссированная сцена. Убийца не просто убил. Он оставил подсказки. Но для кого? И с какой целью?

В дверь постучали. Вошёл старший оперативник майор Ветров — полный, усатый, с многолетним опытом и привычкой всё на свете решать через крепкое словцо и чашку чая с долькой лимона.

— Ну что, Артём Сергеевич, раскрыл уже дело? — он уселся на стул, не спрашивая разрешения. — Гляжу, ты уже с утра на выезде. Что за птица этот Громов?

— Крупный ростовщик. Врагов — полгорода. Клиентов разорил тысячи. Мотивов — вагон и маленькая тележка.

— Это хорошо, — Ветров почесал усы. — Значит, будем искать среди обиженных. Кому он конкретно насолил в последнее время? Может, угрозы были?

— Выясняем. Но меня другое смущает.

Герасимов подвинул к нему фотографию.

— Топор, часы, горсть копеек. Не находишь, что это напоминает?

Ветров посмотрел на фотографии с места преступления и пожал плечами:

— Убийство старухи-процентщицы? «Преступление и наказание»? Это любой дурак с школьным аттестатом знает. Может, маньяк какой-нибудь? Сейчас этих подражателей развелось — пруд пруди.

— Не маньяк. У маньяков нет такого холодного расчёта. Здесь всё выверено, продумано, начищено до блеска. Он хотел, чтобы мы увидели именно эту сцену.

— Тогда жди следующих. Если он играет в Раскольникова, то это только начало.

Телефон на столе зазвонил вновь.

— Герасимов, — Артём поднял трубку.

— Артём Сергеевич, это оперативный. Тут такое дело… Вам звонят из университета. Девушка какая-то. Говорит, она знает, кто убил вашего ростовщика.

Герасимов и Ветров переглянулись.

— Соединяйте.

В трубке послышался женский голос — молодой, звонкий и до странности спокойный, словно речь шла не об убийстве, а о расписании лекций.

— Следователь Герасимов? Меня зовут Алиса Морозова. Я доцент кафедры русской литературы, специалист по Достоевскому. Вы сейчас сидите и разглядываете фотографии с места преступления и думаете: зачем убийца оставил там часы и монеты? Я отвечу. Он не «оставил». Он процитировал. И если вы немедленно со мной не встретитесь, следующее убийство будет ещё более… живописным.

Герасимов сжал трубку так, что побелели пальцы.

— Так. Стоп. Откуда вы знаете про часы и монеты? Информация ещё не проходила в прессу.

— Об этом уже давно во всех социальных сетях пишут. Я очень хорошо знаю Достоевского. Лучше, чем кто-либо в этом городе. И я знаю, как читать такие знаки. Жду вас в кафе «Бар Королевы» на Итальянской через час. Не опаздывайте — у вашего убийцы, судя по почерку, очень плотный график.

Она повесила трубку, не дожидаясь ответа.

Ветров присвистнул.

— Ничего себе барышня. Может, это сообщница? Или просто сумасшедшая?

Герасимов уже вставал, натягивая плащ.

— Не знаю. Но если она и правда знает Достоевского лучше всех в городе, то она пригодится. И она права насчёт графика, у нас действительно нет времени.

Кафе «Бар Королевы» пряталось в подвальчике на Итальянской улице, воссозданное по образцу знаменитого артистического кабаре Серебряного века. Внутри было сумрачно, пахло старыми книгами и крепким кофе. На стенах висели афиши и портреты поэтов, а за единственным в этот час занятым столиком сидела девушка.

Герасимов узнал её сразу. Молодая, лет двадцати пяти — двадцати шести, с копной непослушных тёмных волос, небрежно собранных в пучок. Одета она была в чёрную водолазку, длинную клетчатую юбку и массивные ботинки на шнуровке — явно не по погоде. На стуле рядом с ней лежал потрёпанный рюкзак, а перед ней на столе были разложены несколько томов в старых обложках.

— Вы пунктуальны, — она подняла голову, и Герасимов увидел её глаза — светлые, серо-зелёные, с тем странным, мерцающим выражением, какое бывает у людей, которые привыкли жить в мире идей, а не вещей. — Садитесь. Кофе?

— Я не пить сюда пришёл, — он опустился на стул напротив. — Вы обещали объяснить мне детали преступления.

— Это несложно. — Она пододвинула к нему раскрытый том. — «Преступление и наказание», издание 1973 года. Сцена убийства. Орудие — топор, «новый, с деревянной рукоятью». На месте преступления остаются заложенные часы — символ того, ради чего Раскольников совершил убийство. И монеты — у убитой было их немного, медные. Ваш убийца воспроизвёл детали с точностью литературоведа. Правда, с одной важной оговоркой.

— Какой?

Алиса провела пальцем по строчке.

— Раскольников убил старуху-процентщицу, потому что считал её «вошью», недостойной жизни. Это была его философская идея — проверить, «право имеет» он или нет. Но ваша жертва, Виктор Громов, не старуха-процентщица. Он — тот, кто сам разорял старух. Убийца инвертировал смысл романа. Он словно спрашивает: «А достоин ли жизни тот, кто наживается на чужой беде? Имеет ли право карать его тот, кто прочитал Достоевского?»

Герасимов откинулся на спинку стула. В голове у него щёлкнуло — именно это ощущение неправильности мучило его с самого утра. Сцена была скопирована филигранно, но жертва не подходила.

— Допустим, — сказал он медленно, — вы правы. Но зачем убийце это делать?

— Потому что это не просто убийство. Это пролог. — Алиса закрыла книгу и посмотрела ему прямо в глаза. — «Преступление и наказание» — только первая часть так называемого «великого пятикнижия» Достоевского. За ним следуют «Идиот», «Бесы», «Подросток» и «Братья Карамазовы». Ваш убийца, судя по оставленной им инсценировке, не остановится на одном романе. Он пройдёт по всем пяти. И каждое новое убийство будет страшнее предыдущего.

Герасимов почувствовал, как холодок пробежал по позвоночнику — тот самый холодок, который он привык подавлять годами рациональной работы. Но сейчас, в этом полуподвальном кафе, под пристальным взглядом странной девушки, подавить его не удалось.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что я знаю этот почерк, — она достала из рюкзака папку с газетными вырезками. — Посмотрите. Четыре года назад в Лондоне было совершено похожее преступление — мужчина убил ростовщика, оставив на месте преступления томик Диккенса. Через месяц — второе, по «Оливеру Твисту». Его не поймали. Затем Москва, два года назад — инсценировка сцены из «Мастера и Маргариты». Тоже два эпизода, и тоже убийца исчез.

Герасимов взял вырезки. Статьи были на английском и русском, некоторые пожелтевшие, с оторванными краями.

— Вы следите за этим?

— Я литературовед, который специализируется на связях литературы и криминологии. Тема моей докторской диссертации — «Архетип преступления в русской классической литературе». — Она усмехнулась, но усмешка вышла невесёлой. — Видите ли, Артём Сергеевич, я всю жизнь изучала, как вымышленные герои совершают преступления. И теперь кто-то решил превратить мои исследования в реальность.

За соседним столиком звякнула чашка. Где-то на улице взвыла сирена — скорая или полиция, не разобрать. А в подвальчике на Итальянской двое людей сидели друг напротив друга, и между ними, невидимая, но уже осязаемая, сгущалась та самая тень, которую один из них отказывался признавать, а другая изучала всю свою сознательную жизнь.

— Если вы правы, — медленно сказал Герасимов, — то у нас есть не более чем несколько дней до следующего убийства. И убийца будет выбирать жертв, которые символически воплощают пороки, описанные в романах.

— Именно. Он не просто убивает. Он проповедует. Он хочет, чтобы мы прочитали его послание. И пока мы не поймём, что именно он хочет сказать, мы будем на шаг позади.

Герасимов посмотрел на книги, разложенные на столе, на старые часы с фотографии, которые теперь лежали у него в папке, на эту девушку, которая смотрела на него с вызовом и странным, почти пугающим пониманием.