Маттео Струкул – Соната разбитых сердец (страница 43)

Казанова и Бальби двинулись на ощупь и через некоторое время обнаружили дверь. Джакомо нажал на ручку, но дверь не поддалась: по всей видимости, она была заперта снаружи. Тогда на помощь снова пришел железный прут: пара точных ударов, и замок был взломан.

Беглецы оказались в галерее, в нишах по бокам виднелись стопки тетрадей и документов. Джакомо догадался, что они попали в архив. Он кинулся бежать: слишком велико было желание как можно скорее покинуть проклятый дворец, больше походивший на лабиринт, чем на резиденцию главы республики.

Казанова увидел новую дверь, и на этот раз, к счастью, она открылась сразу. За ней оказался другой зал. Слыша топот Бальби за спиной, Джакомо заметил лестницу и быстро спустился на один пролет. Пройдя через небольшую ванную комнату, он увидел перед собой стеклянную дверь, ведущую в канцелярию дожа, Она тоже оказалась не заперта. Из-за неплотно задернутых муслиновых занавесок пробивались слабые лучи утреннего солнца. Джакомо разглядел резные письменные столы, один из которых был заставлен печатями. Рядом лежал железный инструмент с круглым наконечником и деревянной ручкой, какие используют, чтобы делать отверстия в пергаменте, — его Казанова забрал себе.

Добравшись до очередной двери, Джакомо попытался открыть ее, но в этот раз ему не повезло. Он воткнул верный заточенный прут в замок, однако тот все равно не поддавался. Тогда Казанова начал колотить по двери железным инструментом, который нашел в канцелярии. Его уже не волновало то, сколько шуму он производит, хотелось лишь поскорее убраться отсюда.

— Нас услышат! — взволнованно закричал Бальби.

— Мне все равно, — отозвался Джакомо. — Единственное, что мне нужно, это выйти отсюда. Если кто-то услышит и отправит нас обратно в камеру, ну что же. Тогда я хотя бы смогу сказать, что попытался.

Воодушевленный этими словами, Бальби выхватил у Джакомо заточенный прут и тоже принялся бить по деревянной двери. Вскоре им удалось проделать дыру, достаточно большую, чтобы монах смог пролезть через нее. Казанова подтолкнул товарища, и тот оказался на другой стороне. Затем Бальби помог пролезть Джакомо, потянув его за руки. Оба рухнули на пол, но по крайней мере смогли преодолеть препятствие.

В мгновение ока беглецы вскочили и поспешили дальше. Длинный коридор, очередной лестничный пролет, и вот они оказались перед Большими лестничными вратами — огромной дверью, обитой железом, какая могла бы стоять на крепостной стене. Здесь оба их инструмента были совершенно бесполезны.

— Всё, — сказал Джакомо. — Мы не сможем ее открыть. Единственный наш шанс — это дождаться, пока придут дворцовые подметальщики, и незаметно выскочить, когда они откроют ворота.

— Но это безумие!

— Хватит! — в изнеможении повторил Казанова. — Вы худший спутник, какой только мог мне попасться. Никто не заставлял вас идти со мной. Если хотите, можете спокойно сдаться и вернуться в камеру. Прошу вас только подождать, пока я выберусь отсюда. Вы этого хотите?

— Нет, но…

— Тогда давайте наденем нашу лучшую одежду, так мы будем меньше бросаться в глаза. А там посмотрим.

Развязав принесенный из камеры узел, Джакомо стянул с себя перепачканные кровью лохмотья и надел белоснежную рубашку, отделанную кружевом, шелковые чулки, штаны и добротный камзол. На голову он водрузил шляпу с золотой испанской пряжкой и белым пером. Затем он подхватил рваную грязную одежду, вернулся в канцелярию и спрятал ее там в темном углу.

Когда Казанова вернулся назад, его вдруг осенила воистину гениальная идея. В своем безупречном наряде он подошел к окну и открыл его. Во дворе слонялось несколько бездельников, которые вопросительно уставились на Джакомо, выглянувшего из окна дворца, явно гадая, кто это.

Самый бойкий поинтересовался:

— Вашество, а что вы там делаете, а? Неужели сторож Андреоли по ошибке запер вас внутри?

В глазах Казановы сверкнул огонек: план сработал.

— Именно так, друг мой, я хотел бы попросить… Не могли бы вы послать за ним, чтобы он нас выпустил?

— Уже бегу, вашество! — воскликнул тот и испарился.

Казанова вернулся в комнату и закрыл окно. Он едва успел привести в порядок шляпу и прикрыть пару царапин импровизированной повязкой из разорванного платка, как сторож уже поворачивал ключ в замке тяжелой двери.

Перед Казановой и Бальби возник худой мужчина с любопытным взглядом, но Джакомо не стал тратить время на приветствия и объяснения. Он мгновенно выскользнул в дверь, прошел между гигантскими белоснежными статуями Марса и Нептуна и оказался на Лестнице гигантов. Спустившись по ступенькам, он преодолел Бумажные ворота и пересек площадь Святого Марка. Не оборачиваясь, Казанова остановил первую же гондолу, что проплывала вдоль берега, и запрыгнул на борт.

Бальби следовал за ним, и как только монах тоже оказался в лодке, Джакомо обратился к гондольеру.

— В Местре, — распорядился он, позвякивая несколькими цехинами, припрятанными в кармане камзола.

Лодочник кивнул и принялся грести так быстро, как только мог.

Глава 51

Санта-Мария-дель-Розарио

Гондола резво плыла по направлению к Местре, а Джакомо задумчиво смотрел на богатые дома по берегам канала. Впервые он осознал, что собирается покинуть Венецию. Возможно, навсегда. Когда ему удастся вновь увидеть родной город? А Франческу?

От одной мысли о ней сердце словно сжали невидимые тиски. Несмотря на то что Мочениго назначил его секретным агентом Венецианской республики, сейчас, покидая родной городи возлюбленную, Джакомо чувствовал себя изгнанником.

Побег не принесет ему никакого триумфа. Да, конечно, ненадолго все заговорят о нем, но что стоят эти жалкие крупицы славы по сравнению со всем тем, что он потерял?

Однако Казанове не хотелось надолго погружаться в мрачные мысли: после стольких неудач судьба наконец улыбнулась ему, и он снова свободен. И хотя будущее по-прежнему было туманно, с другой стороны, план добраться до Больцано не казался таким уж неосуществимым. В конце концов, его ждут свежие лошади и две сотни цехинов.

Если бы Джакомо мог измерить свои чувства, то все остальные эмоции перевесило бы страстное желание мести, которое беспрестанно терзало его душу. И это пугало: Казанова осознавал, что недавние события что-то изменили в нем, и, возможно, безвозвратно. Маргарет фон Штайнберг! Она отобрала у него все, разлучив с любимой и друзьями. Джакомо чувствовал себя уязвимым, слабым, загнанным в угол, и это ощущение мучило его. Вот почему теперь он мечтал о том, что, как только залижет раны, уничтожит эту женщину.

Как последний болван, он принял пари и слепо выполнил волю графини. Он недооценил ее, не понял, что Маргарет никогда не была им увлечена — напротив, она его ненавидела и, глазом не моргнув, пожертвовала Франческой и Дзагури для достижения своих целей.

А Гретхен? Что же стало с красавицей Гретхен? Жестокость Маргарет фон Штайнберг не знает границ. При необходимости она способна без малейших угрызений совести избавиться от собственной камеристки.

Если графиня смогла так легко обвести его вокруг пальца, значит, она точно знала об их встречах, и о любви, что Гретхен испытывала к нему, и о том, какой безудержной и порочной была их страсть. Наверняка Маргарет решила сполна отплатить Гретхен за ее неверность. Графиня разрушила жизнь как минимум троих людей: похоже, все, чего она касалась, умирало или превращалось в слабую тень.

Пожалуй, то, что Мочениго надумал превратить его в шпиона, — это лучшее, что могло произойти. Это позволит Джакомо сравнять счет. Боже, как он мечтает об этом!

Тем временем гондола преодолела таможенный пост и поплыла по каналу Джудекка. Джакомо невольно залюбовался фасадом церкви Санта-Мария — дель-Розарио, отражавшимся в холодной глади лагуны. Он завороженно смотрел на четыре статуи, воплощавшие в себе основные добродетели: благоразумие, справедливость, силу, умеренность.

Казанова отлично знал, что сам он не обладает ни одной из них, и именно поэтому считал истинным благословением любовь, что подарила ему Франческа. Потому что, конечно же, он ее не заслуживает.

Он увидел Гретхен: грудь стянута платьем цвета морской волны, кожа бледная, волосы развеваются на ветру, словно осенняя листва… И пылающий взор. Глаза, похожие на горящие угли, проникали в самую душу, обвиняя его. Дзаго почувствовал, как тонет в бездне вины и греха. Он хотел коснуться ее, но что-то помешало ему приблизиться. От острой боли в животе он согнулся пополам. Его трясло, как в лихорадке, а внутри все сжималось в мучительных судорогах.

Слезы брызнули у него из глаз, с губ слетели мольбы о прощении. Он повторял их раз, другой, третий, сотый, но Гретхен лишь смотрела на него, не отводя пламенеющих глаз. Несмотря на его извинения, слова, просьбы, ему не было пощады.

Дзаго хотел бы просто быть с ней, но теперь уже слишком поздно! Он увидел, как черная веревка оборачивается вокруг шеи Гретхен, и услышал стук деревянных бусин по полу. Этот звук все не умолкал, делался совершенно невыносимым.

Дзаго закричал, но это ничего не изменило.

Он рухнул на колени, молясь ей, словно языческому идолу, словно богине любви. Но бусины все катились по полу, прямо к нему. Они подпрыгивали и били его по коленям. Дзаго поднял одну из бусин и ужаснулся: на него смотрел человеческий глаз.