Маттео Струкул – Соната разбитых сердец (страница 29)

— И зачем ей это нужно? — удивился Дзаго, все больше терявшийся в дебрях этой запутанной истории.

— Моя госпожа знала, что у девушки очень ревнивый жених — торговец дубленой кожей, которому точно не понравились бы ухаживания Казановы.

— Альвизе Дзагури?

— Именно.

— Которого Казанова вызвал на дуэль?

Теперь уже Гретхен взглянула на него с удивлением.

— Вы знаете об этом?

— Верите или нет, но у меня свои источники.

— Могу себе представить, — тут же отозвалась она, — иначе вы не могли бы безнаказанно удерживать меня здесь.

Услышав эти слова, сказанные чересчур дерзким тоном, Дзаго на миг словно очнулся от наваждения, которое сковало его по рукам и ногам.

— Моя милая Гретхен, — ухмыльнулся он, — расскажите мне о том, чего я еще не знаю, иначе я буду вынужден причинить вам боль.

Однако произнося эту угрозу, Дзаго не почувствовал привычного удовольствия. Всего два дня назад он замер бы в радостном предвкушении от возможности удовлетворить свои самые низменные желания, но в тот момент помощнику инквизитора казалось, что кто-то другой говорит от его имени, а настоящий Дзаго наблюдает за допросом со стороны.

— Сан-Тома, — сообщила наконец пленница. — Казанова водит соблазненных девушек на лодку, которая стоит у причала Сан-Тома. Найдите ее, и вы точно обнаружите там все доказательства, которые вам нужны.

— Что именно вы имеете в виду?

Но Гретхен лишь пожала плечами:

— Проявите немного воображения, и что-нибудь точно отыщется.

Дзаго задумчиво поднял бровь:

— Вы уверены, что этот негодяй водит своих женщин именно туда?

Гретхен пронзила своего мучителя испепеляющим взглядом.

— Он и меня туда водил.

— И он совокуплялся с вами? — Дзаго с удивлением услышал в собственном голосе смесь ревности и злости, как будто он ни с того ни с сего решил кинуться на защиту чести женщины, овладевшей его сердцем.

— А вы сами как думаете? — спросила она слегка дрогнувшим голосом и внезапно разрыдалась.

Ее слезы оказали неожиданное воздействие на Дзаго: он словно окаменел, растерянно глядя на плачущую австрийку. Вот возможность первый раз в жизни сделать что-то хорошее, подумалось ему. Он отомстит за поруганную честь прекраснейшей из женщин. И навсегда избавится от мерзавца Джакомо Казановы.

Глава 35

Ночь — время зла

Эту ночь Пьетро Гардзони надеялся провести спокойно. Он расположился в своей роскошной библиотеке и теперь с удовольствием рассматривал идеально ровные ряды великолепных фолиантов.

Погружаясь в мир книжных страниц, он обретал покой, который был ему неведом в обычной жизни. Инквизитор не был склонен к развлечениям и светским раутам, напротив, он со всей серьезностью относился к занимаемой им должности, а потому никогда не позволял себе предаваться порокам и наслаждениям. В еде Гардзони соблюдал умеренность: к примеру, тем вечером его ужин составили миска овощного супа и немного свежих фруктов в качестве десерта. Когда же случалось, что им овладевали греховные мысли, инквизитор решительно прибегал к умерщвлению плоти, и железные вериги неизменно помогали ему сохранить безукоризненное поведение.

Единственным удовольствием, которое позволял себе Пьетро Гардзони, было чтение. Библиотека, которую он собрал за долгие годы, поражала размерами и разнообразием. Своим богатством инквизитор был обязан переплетным мастерским и типографиям Венеции — многочисленным, хоть и утратившим былой блеск, благодаря которому они прославились на весь свет за полвека до этого.

Гардзони покачал головой, размышляя о том, насколько Священная конгрегация Индекса затормозила развитие венецианского книгопечатания[8]. Помимо запрета многих произведений, свою роль сыграло и то, что Папская курия благоволила исключительно римским типографиям, а Испания все чаще доверяла выпуск книг фламандцам.

Настойчивые мольбы лучших умов со временем слегка умерили пыл Конгрегации, но отдельные послабления уже не смогли остановить процесс упадка когда-то процветавшего в Венеции искусства книгопечатания. Впрочем, несмотря на эти печальные факты, через надежные типографии Гардзони смог собрать настоящие сокровища, которыми необыкновенно гордился. Даже просто смотреть на золоченые названия на корешках книг чем он как раз сейчас и занимался — приносило ему истинное удовольствие. С почти что чувственным наслаждением инквизитор касался гладкой кожи переплетов, листал плотные белоснежные страницы, вдыхал неповторимый аромат, от которого едва не кружилась голова. Гардзони скользил взглядом по изящным надписям на обложках великолепных книг и периодически касался их кончиками пальцев, ощущая упругость качественных переплетов.

Здесь был «Декамерон» Джованни Боккаччо, «Речь о достоинстве человека» Пико делла Миран-долы, «Комедии, хроники и трагедии» Уильяма Шекспира, «О военном искусстве» Никколо Макиавелли, «Диалог о двух системах мира» Галилео Галилея, «Рассуждения в прозе о народном языке» Пьетро Бембо, «Придворный» Бальдассаре Кастильоне… Инквизитор наслаждался видом своей библиотеки. Несмотря на то что он и так знал все заглавия наизусть, ему каждый раз доставляло удовольствие видеть фолианты, расставленные в четко выверенном порядке, который никому не позволялось нарушать.

К слову о порядке, подумалось Гардзони: возможно, уже совсем скоро ему наконец удастся изменить венецианский политический строй по своему усмотрению. Нужно лишь немного удачи и решимости.

Инквизитор совсем было погрузился в мечты о своем славном будущем, когда слуга объявил, что пришел Якопо Дзаго. При звуке этого имени Гардзони вздохнул: если Дзаго осмелился потревожить его покой в такое время, значит, у него есть на то крайне веская причина. Инквизитор приказал впустить визитера и опустился в изящное кресло из резного дерева, покрытое красным лаком и узорчатой золотой инкрустацией. Он оперся на изогнутые подлокотники и переплел пальцы, как обычно делают священники: инквизитор всегда принимал именно эту позу для разговора с Дзаго.

Гардзони давно знал, что от верного помощника не стоит ожидать вежливости и соблюдения этикета, но все же при виде его взъерошенных волос, выпученных голубых глаз и отвратительного оскала гнилых зубов инквизитор невольно поднес руку ко лбу и опустил взгляд, будто желая укрыться от кошмарного зрелища.

— Хочешь печенья, мой друг? — спросил он, указывая на поднос, на котором лежали желтые печенья-байколи, популярное венецианское лакомство. — И сабайон[9] еще теплый.

Инквизитор взмолился про себя, чтобы Дзаго принял угощение: может, хоть это немного приглушит вонь из его рта.

Удивленный, но вне всяких сомнений голодный тайный агент тут же схватил крючковатыми пальцами печенье, окунул его в пиалу с кремом и сунул в рот.

— Ваше сиятельство, — заявил он, пережевывая лакомство, — у меня хорошие новости.

Гардзони поднял взгляд к потолку: ну наконец-то дело сдвинулось с мертвой точки! Весь вид Дзаго говорил о том, что ему удалось добиться серьезных результатов. Инквизитор вопросительно уставился на агента, но тот сперва засунул в рот еще два печенья, умудрившись самым отвратительным образом перепачкаться кремом, и лишь потом произнес:

— Камеристка. Камеристка австрийской графини у меня в руках.

Радостный огонек осветил взгляд Гардзони. Значит, маневр удался? Графиня последовала его совету? Ведь именно он два дня назад попросил ее отослать свою камеристку прочь с каким-нибудь поручением.

— И?.. — поторопил помощника инквизитор.

— Она открыла мне тайну.

— Превосходно. Давай теперь ты и мне ее откроешь, — сказал Гардзони с еле сдерживаемым нетерпением: то, что из Дзаго приходилось чуть ли не силой вытягивать каждое слово, всегда ужасно раздражало его, а в такой ответственный момент — тем более.

— Графиня — австрийская шпионка.

— О!

— И ей поручили избавиться от Казановы.

— В самом деле?

— В самом деле.

— И как она собирается это сделать?

— Пари, — коротко ответил Дзаго, поглощая очередное печенье с яичным кремом.

— Расскажи мне все по порядку! Немедленно! Или, бог свидетель, я отправлю тебя прямиком в Пьомби! — окончательно потеряв терпение, взревел инквизитор.

Дзаго жевал печенье. Казалось, ему потребовалась для этого целая вечность, Гардзони еле сдерживался, чтобы не вцепиться ему в горло собственными руками. Наконец, агент заговорил:

— Графиня знала, что Казанова обязательно согласится на пари, по условиям которого ему нужно соблазнить дочь знатного венецианца — Никколо Эриццо. Она также предугадала, что внимание знаменитого соблазнителя не понравится жениху девицы.

— Альвизе Дзагури.

— Именно. Тому, который вызвал Казанову на дуэль. Думаю, графиня надеялась, что купец убьет его во время схватки.

— Но, насколько я понимаю, этого не произошло.

— Это правда.

— Но Дзагури исчез.

— Полагаю, это он погиб на дуэли, — заметил Дзаго, набрасываясь на очередное печенье.

— Вот как! Рад видеть, что ты изменил свое мнение на этот счет. Однако проблема остается прежней: мы не можем ничего доказать.

— Это верно. Но камеристка графини также рассказала мне, что Джакомо встречается с Франческой в Сан-Тома.

— В Сан-Тома?

— Он держит там лодку — ж какую-то старую развалину, не привлекающую внимания.

— И в этой лодке он придается плотским утехам с красоткой Эриццо?

— Похоже на то.