Маттео Струкул – Соната разбитых сердец (страница 24)

— Я прибыл по поручению господина Черного инквизитора Венецианской республики. Нам нужно как можно скорее сообщить…

— Понятно, — отрезала женщина. — Но знаете, вашество, хозяина-то моего нет дома.

— Вы знаете, куда он направился?

— Если бы!

— То есть не знаете?

— Понятия не имею. Он ушел два дня назад и ни о чем меня не предупредил.

— Вам кажется странным такое поведение?

Женщина развела руками, не меняя выражения лица. Дзаго ужасно хотелось влепить ей хорошую оплеуху, и он так бы и сделал, если бы это не навлекало лишних подозрений. Наглость и упрямство служанки так раздражали помощника инквизитора, что он едва сдерживался.

— Не, вашество, уже раза три такое бывало.

Дзаго недовольно крякнул, все это ему совсем не нравилось. Он так надеялся, что прогулка до дома купца поможет ему покончить с неприятным заданием, но не тут-то было.

Дзаго решил предпринять последнюю попытку что-то выяснить.

— Ну что же, ладно, — смиренно произнес он. — А знаете ли вы хотя бы, кто мог получить от него вести? Жена? Деловой партнер? Друг?

— Синьор Альвизе Дзагури живет один. Из прислуги у него только я, но…

Дзаго готов был задушить эту дуру собственными руками, но он сдержался, потому что по ее тону было похоже, что она готова сообщить что-то еще.

— «Но»? — подбодрил ее он.

— Но, может, синьор Гастоне Скьявон что-то знает.

— Не подскажете мне, где он живет?

Женщина задумалась. Внутри у Дзаго все клокотало от ярости, и сохранять спокойное выражение лица становилось все труднее. Она же просто издевается над ним! Наконец служанка произнесла:

— Думаю, вы найдете его в лавке на набережной Дельи-Скьявони, рядом с мостом Делла-Палья. Но я вам ничего не говорила.

Не дожидаясь ответа, женщина захлопнула дверь к искреннему облегчению Дзаго, который больше не мог выносить ее общество.

Глава 28

Опасный поворот

Мой дорогой Казанова, с горечью в сердце я вынуждена признать, что Ваша медлительность уступает лишь Вашему высокомерию. А хуже всего то, что со всех сторон мне сообщают, будто Вы отдались глупейшему любовному увлечению. Я Вас не узнаю! Значит, достаточно свежего девичьего личика, чтобы от Вас прежнего осталась лишь жалкая тень? Уже много дней я жду от Вас хороших новостей, а Вы вместо этого прячетесь, словно вор, где-то в венецианских переулках и до сих пор не потрудились уведомить меня о происходящем.

Какое разочарование!

Я и представить не могла, что Вы поведете себя подобным образом. С другой стороны, есть в Вашей бездарной медлительности и положительная сторона. Если все обстоит именно так, я могу считать себя выигравшей пари и, следовательно, свободной от любых обещаний, данных Вам. Я сохраню свое достоинство, а что до Вашей мнимой славы, то теперь я ясно вижу: она совершенно незаслуженна.

Даю Вам еще два дня, исключительно из сочувствия и жалости к проигравшему, а также потому, что мне по-прежнему хотелось бы внести разнообразие в серые дни моего пребывания в Венеции.

Я так надеялась, что Вы сможете скрасить мой досуг, но Вы предпочли погрязнуть в бесславной и скучной истории. И подумать только, что я сама толкнула Вас на этот путь!

Остается только усмехнуться тому, как я потеряла время на такое глупое пари. Но что поделать!

Если Вы не явитесь ко мне в ближайшие два дня, я окончательно признаю за собой победу и, будьте уверены, позабочусь о том, чтобы все узнали о Вашем постыдном поражении.

Добавить к этому мне нечего.

Ваша Маргарет фон Штайнберг

Джакомо с горькой усмешкой сжимал в руках лист бумаги. Как же он устал от этой бессмысленной переписки. В свете последних событий история с пари казалась ему пошлой и бесконечно далекой, не считая, конечно, печальных событий, что стали ее следствием. Казанова сложил письмо и убрал его в карман жилета: ему не хотелось портить себе настроение.

Он сидел за столиком на площади Сан-Марко и наблюдал, как солнечные лучи лениво тянутся по крышам домов. Казанова вытащил из кармана пару «алцдин» — книг карманного формата, — которые принес с собой, и аккуратно перевернул несколько страниц. Ему нравилось прикасаться к книжной бумаге: это ощущение неизменно успокаивало его.

Сейчас перед ним лежали два изящных фолианта размера «ин-октаво». Джакомо залюбовался наклонным шрифтом: никогда раньше он не видел такой красоты. Привлекал внимание и герб типографии Альдо Мануцио: дельфин, обвивающийся вокруг якоря, и буквы ALDVS.

«Libelli portatiles in formam enchiridii», — гласила надпись на титульном листе: книжки, которые удобно держать в руке и носить с собой. Этот новый формат, изобретенный Альдо Мануцио, принес последнему невероятный успех.

Казанова улыбнулся при мысли о находчивости печатника — уроженца Лацио, затем перебравшегося в Венецию. Джакомо был бесконечно благодарен ему за возможность держать в кармане камзола любимые труды Горация, с которыми он почти никогда не расставался. Поговаривали, что Мануцио уговорил самого Бартоломео д’Альвиано, главнокомандующего венецианской армии, всегда носить с собой карманные издания латинских классиков во время военных походов.

Эти мысли немного отвлекли Джакомо от неприятного письма. Он заказал чашку кофе и расслабился, наслаждаясь прохладой в тени портика кафе «Флориан». Это заведение в ту пору было самым модным во всей Венеции. Джакомо скользнул взглядом по элегантной обстановке кафе: изящная мебель из дорогой древесины, сверкающее в лучах летнего солнца серебро подносов и столовых приборов, белоснежные скатерти, пахнущие лавандой. Казанова поднес чашку к губам, наслаждаясь крепким ароматным кофе. Это был ритуал, от которого он не мог отказаться, — безотказный способ подарить себе минутку чистого удовольствия.

Хотя, откровенно говоря, радоваться было особенно нечему: смерть Дзагури, пари с графиней фон Штайнберг — теперь уже, вне всяких сомнений, проигранное, — преследование со стороны инквизитора Гардзони, не теряющего надежду наконец-то поймать его… Да, проблем у Джакомо хватало. Впрочем, если хорошо подумать, все это лишь досадные мелочи по сравнению с чудесной историей любви, которой он наконец-то позволил себе отдаться всем сердцем.

Вскоре к Казанове присоединился Маттео Брагадин, и он, напротив, выглядел крайне обеспокоенным. Не обращая никакого внимания на красоту ясного летнего дня, он сразу же заговорил с другом об ответственности и рисках, которым тот себя подвергает. Джакомо совершенно не хотелось выслушивать подобные увещевания, и он с удовольствием предложил бы своему покровителю сменить тему, но не хотел показаться невежливым. Так что Казанова терпеливо слушал, решив считать скучную проповедь единственной ложкой дегтя в этот чудесный день.

— В колодце было что-нибудь? — наконец смог вставить Джакомо.

Брагадин тяжело вздохнул, на его лице явственно читались усталость и отчаяние. Старый потрепанный парик слегка съехал набок, что еще сильнее подчеркивало его обеспокоенность.

— Джакомо, так не может продолжаться. Вы рискуете жизнью, поверьте.

— Из-за подобной малости?

— Я бы так не сказал.

— Почему же?

— Вы только представьте, если бы кто-то обнаружил тайник и нашел ту записку, которая сейчас у меня…

Джакомо невольно расплылся в улыбке.

— Но ведь этого не произошло, мой друг, не так ли?

— Я не понимаю, как вы можете… — покачал головой Брагадин.

— Могу что?

— Быть таким счастливым. Хотя нет, пожалуй, я знаю, в чем дело.

В самом деле? И в чем же?

— В вашей ребяческой несознательности.

— Наверное, вы правы, мой друг. Но именно это и есть смысл моей жизни.

Брагадин закатил глаза к небу, как будто ему приходилось иметь дело с умалишенным.

— Так и думал, что вы это скажете.

— Вы не хотите отдать мне то, что нашли?

Не удостоив друга ответом, пожилой сенатор достал из кармана изношенного камзола листок бумаги.

Казанова схватил его, развернул и жадно впился глазами в несколько строк:

Завтра я буду свободна. Отец едет за город по делам и вернется только на следующий день. Уйти из дома я не смогу. Заберитесь на крышу соседнего дома, принесите с собой веревку и привяжите ее к трубе дымохода. Добраться оттуда до окна мансарды для такого актробата-канатоходца, как вы, будет несложно. Я оставлю окно открытым.

Жду ваших вестей.

Казанова улыбнулся: Франческа быстро учится. Жестом он привлек внимание официанта в ливрее и, когда тот подошел, попросил:

— У вас есть перо и чернильница? Мне нужно написать письмо.

Официант молча кивнул, ненадолго исчез, а через минуту уже принес столько разнообразных письменных принадлежностей, что можно было бы написать целый роман. Казанова во «Флориане» слыл постоянным клиентом, и владельцы были готовы исполнить любой его каприз. Пожалуй, только Карло Гольдони мог бы похвастаться подобным обращением.

Джакомо поблагодарил официанта кивком головы, Взял пышное перо, обмакнул наконечник в чернильницу и написал лаконичный ответ:

Я приду.