Матс Страндберг – Последняя комета (страница 69)
Симон сейчас здесь.
Он просит меня перестать писать.
И я его послушаюсь.
Люсинда улыбается мне, хотя слезы бегут у нее по щекам. Я сажусь рядом с ней на край кровати. Целую ее.
Она выглядит усталой. Я тоже не особо много спал этой ночью. Когда мне наконец удалось заснуть, меня разбудил шум из спальни. Мамы выпили последнюю бутылку вина, и сначала мне показалось, что они плакали. Но потом я понял, в чем дело.
Я пытаюсь выбросить эту мысль из головы. Не хочу думать о том, что Стина и Джудетт занимались сексом. Ведь даже мое существование не является доказательством того, что это когда-либо случалось.
Сегодня утром они снова надели обручальные кольца.
– Ты рассказала все инопланетянам? – интересуюсь я, кивая на ноутбук Люсинды.
Она смеется. Закрывает его:
– Нельзя рассказать
Она проводит пальцами по крышке. Задевает ногтями наклейку, которая начала отставать по краям.
– Стина уже поговорила с Каролин и Класом? – спрашивает она.
Я киваю и смотрю в сторону. Светящее снаружи солнце ослепляет меня.
– Все прошло хорошо. Но я не знаю, что они сказали. Когда дело касается ее обязательства хранить молчание, Стина непоколебима.
Я снова поворачиваюсь к Люсинде.
– Главное, все прошло хорошо, а более нам ничего и не надо знать, – говорит она.
– Да.
Я согласен с ней. Никаких больше тайн. Никаких версий. Нам нечего больше выяснять.
По-моему, она думает о том же, что я. Время уже перевалило за полдень. Осталось два с половиной дня. Два восхода солнца.
Я ложусь рядом с ней. Чувствую запах стирального порошка, исходящий от подушки.
– Я видела погоду на завтра, – говорит Люсинда. – У них есть еще прогноз на послезавтра. А потом… ничего.
Я подвигаюсь ближе к ней. Чувствую тепло ее тела. Сосредоточиваюсь на нем, пока паника, угрожавшая заключить меня в свои объятия, не отступает.
– Им надо было рассказать, какая погода была бы в четверг, – продолжает она.
– Чтобы мы знали, чего лишимся?
– Да, мне любопытно. Обычно погода меня не заботит, но все равно интересно хоть что-то знать о дне, который никогда не наступит. – Она резко замолкает. – Это странно, по-твоему?
– Понятия не имею.
День, который никогда не наступит. Мир, который перестанет существовать.
– В любом случае, до самого конца будет прекрасная погода. Если тебя это волнует, – говорит она и целует меня.
– Ты еще не закончила проповедь? – спрашиваю я, входя на кухню.
А потом добавляю «извини», когда Стина поднимает взгляд от компьютера. У нее усталые красные глаза.
– Осталось только подкорректировать немного. Но сейчас мне хочется просто все удалить. – Она трет глаза. – Кто я такая, чтобы обращаться к людям в последний час? Кто вообще вправе это делать?
Я снова не узнаю Стину. Никогда не видел ее такой подавленной.
– Все будет хорошо, – говорю я, и это звучит столь банально, что я сразу же сожалею о сказанном.
– Я сильно сомневаюсь. Не уверена больше ни в чем.
Я встаю позади нее и обнимаю за плечи. Она всхлипывает. Прижимается своей щекой к моей и кладет ладони на мои руки. Сразу возникает ощущение, словно мы поменялись ролями. Как будто она мой ребенок, и я должен утешать ее.
Я стою так, пока она не прекращает плакать. Потом я сажусь за стол напротив нее.
– Потренируйся на мне, – говорю я. – Сделаем вид, как будто я кто-то из незнакомых тебе людей. Сейчас я пришел в церковь. Что ты хочешь сказать мне?
Стина улыбается. Вытирает глаза рукавом блузки:
– Ничего не получится.
– Получится.
Она вздыхает тихо:
– Самое трудное – это добиться, чтобы все почувствовали себя как дома. И те, кто верят в Бога, и те, кто нет.
– Забудь об остальных. Что, по-твоему, я должен знать? Я, который не я?
Стина выглядит немного смущенной. Косится на свой экран:
– Я хочу, чтобы ты чувствовал надежду.
– Хорошо. У меня такое же желание. Но как мне это сделать?
– Перестать бояться. Мы не в состоянии помешать происходящему, но мы можем надеяться, что Господь примет нас. Именно это я и хочу сказать, по-моему. Что ждущее нас впереди еще не конец.
– А если мне трудно поверить в это? Что мне делать тогда?
– Тогда я хочу, чтобы ты в любом случае не чувствовал себя одиноким. Нам не избежать общей судьбы, но мы должны достойно встретить ее. И мы, по крайней мере, сделаем это все вместе.
– Вот видишь, – говорю я. – Здесь нет ничего сложного.
Стина улыбается мне. Снова вытирает глаза:
– Спасибо.
– Я стараюсь не ради тебя, а ради себя. Люсинда придет в церковь со своей семьей, и ты не должна ударить в грязь лицом.
– Я обещаю.
Джудетт входит на кухню настолько вовремя, что у меня создается впечатление, будто она стояла в гостиной и слушала наш разговор. Она садится рядом со мной.
– Эмма хочет поиграть в какую-нибудь игру сегодня вечером, – сообщает она. – Что вы думаете?
– Я хотел бы встретиться с Люсиндой, – говорю я.
Стина открывает рот, собираясь запротестовать, но закрывает его снова.
– Я обещаю завтра оставаться дома весь день, – говорю я. – Но мне надо увидеться с ней наедине в последний раз.
Джудетт торопливо кивает Стине. Обнимает меня. Крепко прижимает к себе.
Папа вчера поздно вернулся со своего последнего дежурства в больнице. Там сейчас почти нет нужды во врачах и остались главным образом волонтеры. Они разносят лекарства и подносы с едой, присматривают за больными и собираются находиться с ними до конца.
Видишь, люди могут быть и хорошими.
Мы с ним сидели наверху и долго разговаривали. Выключили весь свет за исключением рождественских звезд, по-прежнему висящих на кухонном окне.
Что-то произошло между нами. Казалось, мы впервые увидели друг в друге обычных людей, без наших традиционных ролей. Мы были Йенсом и Люсиндой, а не отцом и дочерью. И я не знаю, в состоянии ли ты понять разницу, но она огромна. Множество световых лет.
Я спросила, встречался ли он с другими женщинами после смерти мамы. И если верить ему, все ограничивалось короткими отношениями, но ни одна из них не стала для него настолько важной, чтобы он захотел представить ее мне и Миранде. Я не понимаю, как ему удавалось делать это так, что я ничего не замечала. Очевидно, что они встречались чаще всего днем, когда мы с Мирандой находились в школе.