Матс Страндберг – Последняя комета (страница 17)
Папа взял луковицы, терпеливо выслушал инструкции соседки относительно света и тени, сторон света. А когда она ушла, он признался, что завидует ей.
Из его слов выходило, что порой прекрасно закрывать глаза на действительность. Он считал скептиков чем-то вроде безобидных страусят, обладающих положительным свойством сунуть голову в песок и тем самым как бы избавиться от всех проблем. Но я устала от них. Они ведь настоящие идиоты, вдобавок еще получающие слишком много пространства в средствах массовой информации, потому что «обе стороны должны иметь возможность высказаться». Но у этого дела нет двух сторон. Мы умрем. Скептики просто загаживают социальные сети своим презрением и злобой относительно хаоса, воцарившегося в мире с тех пор, как мы поддались на «обман». Сегодня я увидела, что некоторые из них хотят закрыть TellUs, поскольку наши послания якобы могут привлечь сюда враждебно настроенных инопланетян.
А сейчас из-за этих придурков я даже поссорилась с папой. По его мнению, нет ничего плохого в чьем-то желании сохранить надежду. Но наших скептиков уж точно не назовешь оптимистами. Они просто занудные и высокомерные дебилы, и от них, вдобавок, не так просто отмахнуться. И не такие уж они и безобидные. Они наоборот делают только хуже другим, тем что лгут сами себе и верят в счастливый конец.
Именно из-за этого я тогда вспомнила, как все обстояло в начале лета. Очень многим тогда требовалась помощь. В нашем городе хватало малоимущих, которые не могли вернуться домой к своим семьям, а ведь наш достаток позволял помочь им. Если бы папа не остался в стороне в первые дни, когда деньги еще что-то значили, мы могли бы принести пользу. «Сначала мы ведь не знали наверняка, что комета обязательно попадет в нас, – заявил он сейчас. – Что делали бы мы без средств, если бы она прошла мимо?» И тогда я всерьез разозлилась. Уж точно я никогда не имела в виду, что нам следовало отдать буквально
Мы старались не ругаться с тех пор, как я заболела. А сегодня, казалось, все выплеснулось наружу. Все мое раздражение относительно мелких и больших вещей. И я даже перешагнула запретную черту: «Как, по-твоему, отреагировала бы мама, узнай она, насколько эгоистичным ты был?»
Я поступила просто отвратительно. На самом же деле я понятия не имела, что сказала бы мама. Я была еще слишком маленькой, когда она умерла.
Папа выбежал из дома, и я даже испытала удовлетворение, услышав, как входная дверь захлопнулась за ним.
Но так продолжалось примерно пять секунд. Потом я заметила, что мои руки дрожат, и услышала плач Миранды из ее комнаты. Меня по-прежнему мучает совесть. Из-за нее, а не из-за папы.
Сегодня утром я получил смайлик, рожицу коалы от Тильды. Но стараюсь слишком не тешить себя надеждой: эта зверюшка, скорее всего, больше не означает для нее ничего особенного. Но я не удержался и спросил Юханнеса, не говорила ли она чего-нибудь Аманде. Он ответил только, что не знает. И я почувствовал по его короткому сообщению, насколько он устал от меня. И я понимаю его, ведь я уже и сам себя измучил.
Я кладу локти на ручку покупательской тележки и толкаю ее вперед, качу по пятнистому, выложенному клинкерной плиткой полу торгового центра. Смотрю на шведские яблоки и морковь, пучки сельдерея и лук, сливы и пакетики со шпинатом. Отсутствие ценников на табличках с названиями по-прежнему вызывает странное ощущение.
Наша планета теперь чувствует себя лучше, чем когда-либо за последнее время. Мы не отправляем еду, всякое барахло и сырье по всему земному шарику. Заводы, поглощавшие энергию и изрыгавшие из себя загрязнявшие атмосферу газы, подобно сотням великанов из сказки Люсинды, закрыты. Мы перестали летать и редко ездим на машинах, используем только крошечную толику электричества по сравнению с нашим недавним потреблением.
Мы, пожалуй, смогли бы спасти окружающую среду, если бы жили так раньше.
Для этого, выходит, требовалась комета.
Тильда всегда говорила, что я слишком много размышляю о вещах, которые не в состоянии изменить. Каждое мое утро начиналось с того, что я тянулся к телефону и просматривал новости. Каждое утро я ненавидел себя за это. Казалось, мы погружались в пучину. Все вроде бы было тесно связано. Одно плохое известие сменяло другое. Гибель медленно, но неотвратимо приближалась.
Джудетт подходит ко мне и кладет в тележку банку с солеными огурцами и еще одну с брусничным вареньем. Мой взгляд задерживается на крышках со сроком годности, который никогда не наступит.
– У них почти закончились помидоры, – говорю я.
– Нам нужна только картошка. Стина собирается приготовить стейк в выходные.
– Ты имеешь в виду настоящий
Джудетт удивленно приподнимает брови:
– Да. А что здесь плохого?
– Ничего. Но если послушать ее, это звучит, словно… я не знаю. Мы раньше же никогда не ели стейк по воскресеньям?
Джудетт вздыхает. Внезапно я вижу, насколько она уставшая. Сегодня ночью я слышал ее плач в ванной.
– Ты мог бы быть немного добрее со Стиной, – говорит она. – Она же старается.
– Я знаю.
Я снова наклоняюсь над ручкой и трогаю тележку с места. Почему я так настроен против Стины? Почему все ее усилия только еще больше раздражают меня? Ответ, пожалуй, очевиден. Говорят ведь, что нас наиболее злят люди с чертами, напоминающими нам о том, что мы не любим в самих себе.
Я жду, пока Джудетт догонит меня с пакетом картофеля, который она несет в руках, как младенца. Мы проходим мясной отдел, где все выглядит так же, как и прежде. Мне становится интересно, кто может добровольно работать на бойне в последние недели своей жизни. Отдел молочных продуктов тоже выглядит прилично, хотя упаковки выглядят иначе и уже не так много всего.
Мы берем молоко и масло с полок. Лишь несколько марок мне знакомы. Государственные обертки просто-напросто рассказывают, что находится внутри. Темно-зеленый текст на белом фоне. Никаких фотографий колыхающихся на ветру рапсовых полей, никаких признаков тянущихся к небу пшеничных колосков.
– Что не так с Эммой? – спрашиваю я и снова начинаю катить тележку. – Я думал, все должно закончиться?
Джудетт берется за ручку:
– Давай я повезу.
– Но серьезно. Она, похоже, по-прежнему верит, что ребенок действительно родится.
– Ну и что? – говорит Джудетт и тянет тележку к себе.
– Она же больная.
– Или здоровее любого из нас.
– Но она ведь обманывает сама себя! И как терпит Мике? Ведь это был бы и его ребенок.
Мы останавливаемся среди полок с консервами. Джудетт поворачивается ко мне. Похоже, размышляет о чем-то.
– Может и нет.
– Что «нет»?
– Не терпит. Судя по всему, он останется в Эверкаликсе.
Наверное, по мне видно, как сильно я шокирован, потому что Джудетт уже не так рьяно пытается забрать у меня тележку.
– Откуда тебе известно? – спрашиваю я.
– Мы разговаривали с ним сегодня утром. Эмма не знает об этом.
– Но тогда… он, пожалуй, вернется, если она не будет вести себя столь… странно.
Джудетт кладет мне руку на плечо:
– На наш взгляд лучшее, что мы можем сделать для Эммы сейчас, так это оставить ее в плену собственных фантазий. Ты справишься, как думаешь?
Я молча киваю. Если Мике не вернется, Эмме придется остаться у нас до конца, чтобы не оказаться в одиночестве.
Мы направляемся к кассам, не произнося ни звука, и встаем в очередь. Когда приходит наш черед, я сканирую штрих-коды и кладу еду в пакеты, в это время Джудетт расплачивается с помощью телефона.
– Я видел твою Пресвятую Деву Марию, – говорю я, когда мы выходим из магазина. – Ты привезла ее из Доминики?
Джудетт удивленно смотрит на меня:
– Да. Я нашла ее в одной из коробок, когда переезжала, и увидела в этом некий знак или что-то в этом духе.
Она открывает багажник своей «тойоты». Я поднимаю пакеты и думаю о квартире, где Джудетт прожила всего несколько месяцев, прежде чем снова перебралась домой. Она была уютная, но какая-то безликая. Большую часть мебели Джудетт купила в ИКЕА. Она все еще стоит там так же, как и телевизор, по которому я видел, как наша госпожа премьер-министр пыталась перекричать треск камер на пресс-конференции.
Тогда до конца оставалось три с половиной месяца. Сейчас менее четырех недель.
Я смотрю на Джудетт. В первый раз решаю спросить ее напрямую:
– Ты боишься?
– Это в любом случае произойдет быстро, – говорит она и с шумом закрывает крышку.
– Отлично.
Джудетт печально улыбается и торопливо обнимает меня. Целует в щеку:
– Хочешь поболтать об этом?
– Нет.
– И я тоже.
Мы садимся в машину, и я думаю о том, как
Мы пристегиваем ремни безопасности. Джудетт щурится на солнце и опускает защитный щиток.