Матс Страндберг – Последняя комета (страница 12)
Нужно что-то простое, от чего ситуация не стала бы еще более неловкой.
– Как дела у твоих мам? – спрашивает Люсинда внезапно. – Как там их зовут?
– Стина и Джудетт, – отвечаю я удивленно. – Ты встречалась с ними?
– А ты не помнишь? Мы ведь учились вместе в первом классе. Правда всего несколько месяцев, а потом я переехала в другую часть города.
Я задумываюсь. Ощущение, будто кого-то не стало. Из памяти всплывает неясное изображение девочки с длинными белокурыми волосами и внимательным взглядом.
– Мы приходили к вам домой, чтобы узнать о Доминике, – говорит Люсинда.
Я тяжело вздохнул, потому что хорошо помнил тот день.
Конечно же Стине пришла в голову идея пригласить весь класс к нам. Они должны были увидеть, что мы самая обычная семья, даже если со стороны могли показаться странными. Джудетт приготовила традиционную для острова еду: ямс и кассаву, разные каши и домашний хлеб. Но я не хотел участвовать. Не понимал других детей, не знал, как мне разговаривать с ними. И прежде всего я не хотел, чтобы они вторгались в наш дом.
Все получилось еще хуже, чем я представлял себе.
Люсинда, скорее всего, догадалась, о чем я думаю, и хихикает.
– Прекрати, – говорит она. – Было весело.
– Только не мне. Особенно тяжко пришлось, когда посыпались вопросы, как у двух мам мог родиться ребенок. И естественно, Стина рассказала слишком много. Никто ведь ничего не понимал.
– Потом я сказала папе, что хочу стать лесбиянкой, – говорит Люсинда. – Очень уж у вас было здорово.
– Сейчас бы тебе это не показалось таким заманчивым. Они ведь развелись. Хотя опять живут вместе.
– Ой. И как? Выходит?
– Просто фантастически, на самом деле. У них полное согласие относительно главного. Типа того, что я должен находиться дома чаще.
– И почему ты не делаешь этого? – спрашивает Люсинда и резко замолкает. – Извини. Это не мое дело.
– Ничего страшного. Я просто не знаю, как мне объяснить.
Под водной гладью я вижу размытые тени рыб. Он плывут рывками, судорожно работая плавниками.
– Мне не хотелось, чтобы они съезжались снова ради меня, – говорю я. – У нас как раз наладился новый быт. Мне было хорошо у обеих, у каждой по-своему. Сейчас вроде как их совместное существование опять зависит от меня… и все, пожалуй, было бы нормально, если бы не… В общем, все, чтобы мы ни делали, вроде как должно иметь некий высокий смысл. Ты понимаешь, о чем я? Все становится абсолютно неестественным.
– То же самое было с папой, когда я только заболела. Это напоминало бесконечное воплощение фразы
Я смеюсь, когда она закатывает глаза к небу.
– Точно, – говорю я. – Но сейчас, пожалуй, все станет лучше. Моя сестра Эмма поживет у нас какое-то время, тогда у них будет на чем еще сфокусироваться.
Бомбом тяжело вздыхает. Смотрит на нас, положив голову на передние лапы. Я бросаю взгляд в сторону водяной горки. Когда я был маленьким, Эмма рассказывала мне, что ее закрыли, поскольку кто-то воткнул там бритвенные лезвия и они разрезали на ленточки всех, кто съезжал по ней.
В своих фантазиях я тогда настолько явно представлял струившуюся по горке красную воду, что это кажется сейчас реальным воспоминанием. Я не думал об этом с той поры. И сейчас мне становится интересно, пересказывала ли Эмма мне какую-то городскую байку или придумала все сама. Она любила пугать меня. И, как ни странно, мне это нравилосьо. У моей сестры хватало идей. С ее подачи мы тайком курили на балконе, когда мам не было дома. Рисовали черные круги тушью вокруг глаз. Вели по ночам тайные разговоры по телефону.
Я снова поворачиваюсь к Люсинде, собираясь спросить, слышала ли она о бритвенных лезвиях.
– Эмма беременна, – вместо этого говорю я неожиданно для себя.
– На каком месяце?
– На шестом, – отвечаю я и внезапно начинаю плакать.
Люсинда сидит рядом со мной, и я не могу прекратить плакать.
– Извини, – говорю я. – Просто…
– Нет, нет, я понимаю. Все нормально.
Но я замечаю, что ей явно не по себе. Хорошо, что Бомбом подходит, пытаясь утешить меня. Он скулит и кладет лапу мне на плечо. И этим жестом немного улучшает нам настроение.
– Что это за порода? – спрашивает Люсинда, когда я взъерошиваю ему шерсть.
– Ландсир. Они родственники ньюфаундлендов.
– А ты уверен, что он не пони?
Я смеюсь.
– Почему его зовут Бомбом?
Я хлюпаю носом, стараясь делать это как можно тише, и рассказываю, что это я назвал его так, когда был маленьким. Мы принесли его домой от заводчика, и пес постоянно опрокидывал стулья, спотыкался о свои большие лапы и с шумом открывал двери.
Люсинда смеется, слушая меня, напряжение, остававшееся между нами, наконец пропадает.
Потом она рассказывает, что начала писать в TellUs.
– Вряд ли кто-нибудь прочитает мою писанину, – говорит она, кивая в сторону неба. – Но это некое подобие терапии.
А я смотрю на Люсинду и размышляю, что мне, пожалуй, стоит опробовать ее манеру общения. Возможно, мне это просто необходимо.
– В основном я стараюсь не думать о происходящем, – признаюсь я. – Но без особого успеха.
Она улыбается, и внезапно как наяву я вижу ее той маленькой девочкой, которая ходила в один класс со мной. С прорехами от выпавших молочных зубов. В розовой блузке. Стоящей у доски.
– Сейчас я вспомнил, – говорю я. – Это же ты всегда рассказывала, что станешь писательницей.
– Действительно?
– Твой какающий великан произвел на меня сильное впечатление.
Люсинда смеется:
– Какой еще какающий великан?
– Ты написала сказку, которую прочитала на уроке. Великан съел всю еду в деревне. А потом он накакал в реку, из-за чего люди не могли больше пить воду из нее.
Щеки Люсинды краснеют.
– Ты с гордостью объяснила нам, что в ней, собственно, речь шла о загрязнении окружающей среды, – продолжаю я. – И сказала, что это называется метафорой.
Теперь мы смеемся оба.
– Я, наверное, казалась абсолютно невыносимой, – говорит она и резко поднимается. – Мне надо идти домой. Но я была рада тебя видеть.
Внезапно я понимаю, что и я тоже. Но не трогаюсь с места и не предлагаю проводить ее. Наверное, боюсь, что наш разговор опять станет натянутым и скучным.
– Увидимся, – говорю я.
И эта, прежде самая обычная фраза звучит сейчас даже немного зловеще. Кто знает, успеем ли мы встретиться снова?
– Может быть, – говорит она, словно думает о том же самом.
С моей прогулкой к озеру все вышло намного хуже, чем я рассчитывала. Меня трясло от усталости уже на полдороги к нему. Я винила во всем духоту – казалось, что из-за нее я сильно потею, но дело было в другом. Человек поумнее развернулся бы и пошел домой. Но мне приспичило продолжить путь.
Потом, сидя на причале, я попыталась собраться с силами и уже подумывала прозвонить папе и попросить его забрать меня домой, когда то, чего мне хотелось меньше всего, а именно встретить кого-нибудь из моей прошлой жизни, как раз и произошло. И в довершение ко всему этим кем-то оказался не кто иной, как Симон. Бывший парень Тильды.
После пробежки от него пахло потом и здоровым телом, и я сразу подумала: а какой запах исходил от меня? Порой мне кажется, что я пахну химией, особенно когда на мне футболка, в которой я спала. Так все и было. Но, возможно, это всего лишь плод моего воображения. В любом случае, мне хотелось, чтобы он скорее ушел. Я заметила, он старался не глазеть на меня. Я пыталась шутить, но постоянно неудачно. Все мои мысли были о том, что Тильда когда-то сказала обо мне. Скорей всего, она ненавидела меня. Точно так же, как я ее.
Я спрашивала Симона обо всем подряд, лишь бы избежать разговора обо мне самой. И даже поинтересовалась, как дела у его матушек. Когда я только начала ходить в школу, наш класс пригласили к нему домой. И, насколько я помню, тогда я ужасно позавидовала ему. Ведь у него было две мамы, а у меня ни одной. Потом еще Стина рассказала, как они решили, что забеременеть должна Джудетт, поскольку она сама уже рожала, и выбрали белого донора спермы, чтобы Симон выглядел как их общий ребенок. И мне очень понравилось, что они могли делать все так. К тому же им явно хорошо жилось вместе. Я тоже больше любила играть с девочками, чем с мальчиками. И поэтому решила тогда стать лесбиянкой, когда вырасту. Этого не случилось. К сожалению, все не так просто.
В те времена Симон был застенчивым мальчуганом, который любил рисовать и предпочитал играть сам с собой. Я уже совсем забыла о нем, когда мы с Тильдой, начав учиться в спортивной гимназии, увидели его в коридоре. Он превратился в настоящего красавчика к тому времени, с четко очерченными скулами и густыми бровями, крошечной брешью между зубами и пухлыми губами. Все только и говорили о нем. Нас мучил вопрос, понимал ли он сам, насколько красив. А Аманда сказала, что его рот явно должен быть на вкус как дождевые капли. Тильда высмеяла ее за это, но я увидела в ее взгляде нечто незнакомое мне. Когда я вспомнила, что в первом классе несколько месяцев училась вместе с Симоном, им захотелось услышать все о том, каким он был тогда. И они решили, что он стал таким милым именно благодаря застенчивости. Элин посчитала забавным, что у него две мамы. А девица, учившаяся с ним в одном классе, заявила, что он до сих пор остался таким же робким и мог молчать несколько часов подряд и, похоже, много думал, что лично ей казалось большим плюсом. Обычная история: когда речь идет о ком-то красивом, все связанное с ним внезапно начинает казаться гламурным, мистическим и ужасно интересным.