Матильда Старр – Я ненавижу босса! (страница 29)

Это в кромешной тьме целоваться с боссом казалось чем-то правильным и единственно возможным. Но пока мы торчали где-то в другом измерении, реальность ничуть не изменилась. Здесь по-прежнему были коридоры офисного здания.

Мы спустились в гараж (на этот раз — по лестнице). Я ждала хоть какого-нибудь знака — оттуда, из прошлой реальности, где было куда уютнее. И вообще. Там, в лифте, это точно было на самом деле? Или это мое воображение расшалилось от стресса? Но мой спутник молчал. И с каждой секундой молчание становилось невыносимее.

Мы молча дошли до машины. Он распахнул передо мной дверцу. Заглянул в лицо потемневшими глазами и сказал:

— Мы едем ко мне.

Я не была уверена, что это вопрос и нужно что-то отвечать. Но кивнула.

Я знала, что поступаю неправильно. И знала, что обязательно об этом пожалею. У историй о парнях вроде него и девушках вроде меня не бывает счастливых финалов. Это только кажется, что нас разделяют какие-то полметра между сидениями в машине. А на самом деле нас разделяет пропасть.

Но вот он берет мою руку в свою — и пропасть куда-то исчезает. И мы уже снова близки, как раньше. Во всяком случае, мне хочется в это верить.

Все, что было дальше, я помню отрывками. Вот мы (почему-то в темноте!) крадемся по коридорам «очень коттеджа». Крадемся — сильно сказано. Мы постоянно останавливаемся, потому что выясняется, что нам снова нужно целоваться. А поскольку света нет, мы то и дело натыкаемся на какие-то предметы. Они от этого падают. В общем, идти получается очень громко и очень медленно.

Но мы все-таки добираемся, куда шли, и падаем на широкую кровать. И одежда падает куда-то на пол. А потом и я — то ли падаю, то ли лечу куда-то.

Если бы у меня были близкие подружки, с которыми мы бы встретились в кафе после всего этого, и они бы спросили: «Ну как?», я не знала бы что ответить. Потому что бывает секс, бывает прекрасный секс, а бывает — вот так. Когда концентрация счастья настолько высока, что, кажется, еще чуть-чуть — и ты не выдержишь, просто умрешь от восторга.

Но ты не умираешь. Вы просто лежите рядом — выравнивая дыхание и время от времени касаясь друг друга, словно чтобы проверить: не наваждение ли. Не исчезнет ли, не растворится?

Он отбросил прядь волос с моего лица и шепнул:

— Ты очень красивая…

— И давно это у вас? — «врачебным» тоном спросила я. Слышала бы меня приятельница-психолог, прочитала бы лекцию на тему: ты совершенно не умеешь принимать комплименты. Но она не слышала, так что обошлось.

— Очень давно, — он отвечал серьезно, ну настолько серьезно, насколько он вообще может быть серьезен. — С того дня, как ты устроилась на работу. Нет, даже раньше! Когда только пришла на собеседование.

Я и не заметила, как мы перешли на «ты». Но ведь это вполне нормально после всего, что было. Мне, наверное, тоже следует говорить ему «ты»…

— Прекрати врать! Мы тогда даже не виделись!

— Ну это как посмотреть… Ты-то точно меня не увидела. Мы столкнулись в дверях, а у меня в руках был стаканчик с кофе.

— Не может быть! Я бы тебя заметила.

— О, тебе было не до того. Ты летела вперед, чтобы врезаться в кого-то еще. И врезалась.

Я стала припоминать: действительно, когда я шла на собеседование, в дверях меня вроде бы кто-то толкнул, а потом я еще в кого-то врезалась. А что, такое бывает, когда ты ужасно опаздываешь и при этом глазеешь по сторонам, потому что не знаешь, куда идти… Значит, не врет.

— Это ты меня толкнул, — на всякий случай я попыталась перевести стрелки.

— Как скажешь, дорогая.

— И ты, конечно, сразу понял, что встретил свою судьбу. Подумал: вот она прекрасная фея, что озарит мой жизненный путь.

— Что я тогда подумал, я тебе говорить не буду. Кофе все-таки был горячий.

Действительно. Пусть лучше не говорит.

— А потом я увидел у кадровиков твое дело и сказал, что тебя необходимо принять.

— А они?

— Удивились. Мы своим агентам даем не только процент от продаж, но и зарплату и полный соцпакет. Так что набираем зверей, хищников, добытчиков, бультерьеров. А у тебя — ни опыта работы, ни клыков, как у саблезубого тигра, ни даже черного пояса по карате.

— Но меня же взяли?

— Я сказал, что ты дальняя родственница. Одноклассника. По материнской линии. В общем, сказал, что очень надо.

Теперь понятно, почему в родном коллективе я чувствовала себя не в своей тарелке. Я и была не в своей тарелке! А сейчас даже не знала, радоваться мне внезапно вскрывшимся особенностям моего трудоустройства или не стоит. Ладно, обдумаю это позже.

— А потом ты начал доставать меня на планерках и мучить на тренингах, — тоном прокурора заявила я.

— Если честно, было не совсем так… Потом у нас появились планерки и тренинги. До тебя их вообще не было.

— Ты серьезно?

— Почему ты все время подозреваешь меня в несерьезности? — он сделал вид, что собирается обидеться.

— Но зачем тебе все это было надо?

— Нужно же было мне произвести на тебя впечатление. А как его произведешь, если ты сидишь в одном кабинете, а я в другом? Ну вот, пришлось стать ближе к народу. Я изо всех сил демонстрировал обаяние и чувство юмора.

— То есть все эти жуткие тренинги…

— Все было ради тебя.

Я смотрела на него с недоверием, пытаясь понять, какова доля шутки в этой шутке. Но он выглядел абсолютно серьезным.

— Послушай, но это все как-то… А почему нельзя было сразу…

— … вызвать тебя в кабинет, и сказать: Лисова, вы мне нравитесь, давайте уже обойдемся без всех этих глупостей и сразу застрянем в лифте?

Я попыталась себе это представить такое начало карьеры. Да уж, наверное, лучше тренинги. Но нельзя же так просто признать его правоту:

— Вначале, может быть, и да, а потом?

— Через какое-то время мне начало казаться, что я преуспел. Ты так на меня смотрела, что я решил: пора действовать! Серьезно, я даже купил билеты в театр. Вот ты любишь театр?

— Если честно, не особенно, — призналась я.

— Я тоже терпеть не могу. Видишь — у нас много общего!

— И где мои билеты?

— Ну понимаешь ли, тут такая штука… — он смешно поморщился, — менеджер по уборке частенько рассказывала мне про свою племянницу. В основном про ее проблемы на работе. У нее, знаешь ли, такой жуткий шеф, не могу тебе передать. Я слушал ее рассказы и думал, как можно быть таким… — он не стал говорить слово, но я его угадала. — И вот как раз тут у этой милой женщины дома прорвало трубу. Дальше рассказывать?

Я вздохнула.

— Наверное, нет.

Я вспомнила растерянное лицо шефа в день нашей встречи в кухне, мысленно добавила к этой картине билеты в театр… Да, нехорошо получилось…

А вот что было бы, если бы тогда…

Додумать он мне не дал. Сжал в объятиях, целовал — до головокружения, и снова утащил в тот омут, где нет ни меня, ни его, где есть только мы и нам чертовски здорово.

— И в Павла Александровича ты не поверил? — дыхание восстановлено. Можно продолжать допрос.

Он ответил не сразу.

— Ну разве что самую малость и поначалу… Я ведь знаю Пашу. Он думает, что ужасно хитрый. Хотя на самом деле он прямой как рельса. Он ведь по-прежнему работает с моим отцом.

Неужели? Я вспомнила, как мой лучший друг упоминал какого-то загадочного инвестора. А ведь могла бы и сама догадаться. Кажется, кое-что проясняется.

— Вот представь. Ни с того ни с сего компания, которая фактически принадлежит моему отцу, начинает покупать у меня принтеры в промышленных масштабах. А потом тот же агент, что работает с ними, вереницей тащит других покупателей, и все они по странному стечению обстоятельств тоже партнеры моего отца. В этом месте я начинаю догадываться, что дело тут не в том, что у моего агента шуры-муры с Павлом Александровичем, а в том, что отец хочет мириться.

Сейчас, наверное, следовало спросить, почему они поссорились. Но, во-первых, я об этом знала, а во-вторых, я хотела спросить кое-что совсем другое.

— А как Ольга?

— Какая Ольга? — не понял он или сделал вид, что не понял.

— Та самая. Акула. «Антураж».

Никита поморщился.