Матиас Мальзьё – Фарфоровый солдат (страница 9)
Глаза не сразу привыкают к темноте. Постепенно проступает серый, потом серебристый свет. Камин разворочен, в крыше дыра, но луна невредима. Она мне заменяет ночник.
Я будто попал в корабельный трюм. Скрипят половицы, ветер играет, как на клавишах, на сломанных черепицах. Моих шагов не слышно – их перекрывает стук сердца. Действовать надо тихо и быстро, лучше, чем бомбежный вор.
С каждым моим шагом крыша все больше сближается с полом. Передо мной что-то вроде каюты, где стоит стул и стол с пишущей машинкой на нем. Такой же, как твоя. Нажимаю несколько клавиш и узнаю звук, который слышал в своем телефоне.
В углу устроено что-то вроде будочки, как маленький чердак внутри большого. На потолке целая россыпь приколотых кнопками записочек. Каждая – как незнакомый язык. Я бы хотел прочитать их все прямо сейчас. Но вор, скорее всего, с минуты на минуту допьет кофе и вернется в свою нору.
Всяких коробок и шкатулок вокруг полным-полно. Целый коробочный городок. И почти все похожи на мою исчезнувшую, которую ни в коем случае нельзя открывать. Что ж, придется открыть их все.
Я прямо задрожал от неожиданной радости. С тех пор как ты ушла, такого не было ни разу. Это немножко выбило меня из колеи, но не настолько, чтобы я перестал искать. Заглядываю в первую шкатулку – пусто. Во вторую – тоже. И третья заполнена пустотой.
Так мне показалось. Но, открыв крышку пошире, я обнаружил потайное отделение. А в нем – фотографии: дядя Эмиль с сигаретой во рту едет на велосипеде, не держась за руль; папа в военной форме; вилла “Иветта” в Монпелье и я в школе – делаю вид, что пишу; бабушка, тетя Луиза и ты.
Я вижу тебя первый раз, с тех пор как ты умерла. Но я поклялся больше никогда не плакать. Хотя одна слезинка все-таки сорвалась. Скатилась по щеке к губам, и я ее тут же выпил, поэтому не считается.
Внутренний голос шепчет, что надо поскорее сматываться, прихватив фотографии, это уже хорошая добыча. Завтра расскажу все Эмилю, и уж на этот раз он мне поверит. Пойдет на чердак с ружьем, которое висит над камином, и выгонит вора, а я тогда, если повезет, смогу забрать свою шкатулочку. Но какой-то другой внутренний голос шепчет: теперь или никогда, надо искать шкатулку, даже если есть риск остаться запертым на чердаке с таинственной тенью.
Все-таки я решил уйти, но тут между двумя фотографиями мне попался аккуратно сложенный листок бумаги. Это письмо. Почерк твой. Чернильные строчки приковали мои глаза – теперь не оторвать.
20
Бог не дал. Или его не было дома.
Я очнулся от скрипа двери. Потом услышал, как кто-то закрывает шпингалет. Ну все, я попался! Шаги все ближе. Я не решаюсь обернуться. Тень у меня за спиной. Трогает меня за левое плечо. И говорит девчоночьим голосом:
– Что это ты тут делаешь?
Она снимает капюшон, и золотистые волосы рассыпаются по плечам.
– Шпионил за мной?
Ишь, улыбается, как будто добрая.
На секунду мне показалось, что она – копия ты, только со светлыми волосами. Но меня не проведешь!
– Я знаю, кто вы!
– Ну и я знаю, кто ты! – ответила она и зажгла трубку. Небось у дяди Эмиля стибрила.
– Я?
– Ну да. Ты Мену. Уменьшительное от Жерменý, иначе говоря, малыш Жермен.
Дым изо рта она выпускает так медленно, что кажется, замедляется само время. Я представлял себе здоровенного верзилу, а вижу перед собой невысокую женщину, у которой не сходит с лица улыбка. Не та ли это, о которой бабушка говорила? Может, они все знают, что она здесь.
Вдруг завыла сирена. Военный будильник.
– Быстро в подвал, Мену!
Совсем рядом с домом бухнуло.
– Откуда вы знаете, как меня зовут дома?
– В подвал, скорее!
Новые взрывы. Я уж почти забыл: звуки такие, будто великан шагает по саду, а на чердаке взрывы и вовсе слышны совсем рядом.
– Я без шкатулки не уйду.
– Не валяй дурака! Марш в подвал немедленно!
– Мену! Спускайся сию же минуту! – Это кричит дядя Эмиль.
А кажется, не он, а тетя Луиза его голосом. Когда Эмиль на меня сердится, это так же странно, как когда тетя Луиза хвалит.
Он ворвался с лестницы и подхватил меня под мышку. Я почувствовал себя совсем маленьким. Помню, однажды я спрятался за кипарисами и написал на цветочную клумбу соседа. Папа тогда примерно так же меня схватил и унес в дом.
Бомбежная воровка закрыла дверь на ключ. Я услышал щелчок шпингалета, когда мы уже спустились до середины лестницы.
– Я сам могу идти!
В ответ ни слова, только пыхтенье, скрип кожаного ремня и зажим еще крепче.
В подвале полный сбор. Бабушка, сморщенная еще больше, чем обычно. Тетя Луиза, красная, как тонна давленых помидоров, в глазах укоризна. Эмиль поставил меня на пол и хлопнул по спине, вроде бы дружески, но так сильно, будто я подавился. И стал меня трясти. Я закашлялся. А смотреть на него не решался – неохота, когда он так злится.
– Ты что, забыл правила? – спросила бабушка.
– Но я не выходил из дома.
– Этот ребенок нас всех подставляет! И сам не понимает, что делает! Ничего ровным счетом не понимает! – Это тетя Луиза сказала.
– Помидорина раскричалась, – фыркнул я.
– Что?
– Да нет, ничего.
Теперь и я заливаюсь томатом. Смотрю в пол. Вижу камешки, много ног и ножки стульев. Считаю их, как телеграфные столбы. Ног восемь, считая мои, ножек у четырех стульев шестнадцать да еще четыре кротовьих лапы. Вот бы надеть на них пару ботиночек и пару перчаточек в тон, подумал я и улыбнулся про себя. Пока я думаю об этом, ничего другого вроде и нет и все хорошо… ну, почти что.
– Мне придется ужесточить правила, Мену, – сказала бабушка. – Если ты будешь так себя вести, придется запереть тебя в подвале. Мне будет тяжело, но я это сделаю, чтобы спасти тебя. Предупреждаю в последний раз.
Хоть говорит она строгим тоном, но что-то ласковое все равно пробивается. Куда-то косит левый глаз и все такое.
Эмиль отвесил мне еще один дружеский тычок, и я чуть не свалился со стула. У меня в горле ком, вот-вот расплачусь, мне столько хочется сказать, а ничего не выходит. И я все держу в себе. Воровку, эти дурацкие слезы и все, что связано со шкатулкой.
Разрывы бомб стихают. Сирена объявляет конец концерта. В погребе опять тишина. Только мышь грызет тети-Луизин молитвенник да крот тычется в ножку стула. Бабушка, кажется, постарела еще больше.
А я разрываюсь надвое. Я виноват, да, конечно. Но с другой стороны… В голове будто полно иголок.
Когда они колются нестерпимо, я прижигаю боль мыслями о твоем письме. Мне нравится слово “прижигать”. Прямо слышу, как ты его выговаривала. Ватка с йодом к душевной ране. Футбол на тротуаре – дело такое, я мог разбить коленки в кровь, но тут ты, то-сё, как умеют только мамы, и сразу все проходило. Увидеть твой почерк, как на списке покупок. Я даже помню, какой ручкой ты писала то письмо. И слишком хорошо помню, как очень скоро весь оледенел, совсем недавно это было.
И снова прорвалась лавина! Откуда воровка, которая живет на чердаке и распоряжается твоими вещами, знает мое имя? И почему мне ничего не говорят ни о ней, ни о шкатулке?
Эмиль приоткрыл один глаз и не успел открыть другой, как я обрушил на него все свои вопросы. Сказал, что голоса и шаги я слышал из-за бессонницы. Веревочный телефон – моя тайна. Что засек, как эта тетка варила себе кофе на кухне, она и есть бомбежная воровка, я уверен, но почему-то она знает мое имя.
Эмиль убедился, что бабушка с тетей Луизой крепко спят, и мы оба выходим на лестницу. Садимся на ступеньку, и я кладу на коленки свою тетрадь. Эмиль усмехается, раскуривает трубку и говорит:
– Сразу писать и слушать не получится. Я отвечу на твой вопрос, но надо, чтобы ты слушал внимательно.
– Ты мне должен ответить на два!
– Вот как?
Он снова разулыбался. Похоже, все это дело – мои вопросы и все такое – его здорово веселит. Но, в отличие от тети Луизы, он никогда не разговаривает со мной как с малым ребенком.
– Как воровка очутилась на чердаке и откуда она знает мое имя?