Мастер Чэнь – Москва Нуар. Город исковерканных утопий (страница 42)

Они кричат, смеются, плачут, стонут, вздыхают… иногда мне хочется распахнуться им навстречу, обнять их, сказать: входите, вот она я, ваш ненадежный приют, ваше будущее, реинкарнация, перерождение. Не плачьте, все ведь сложилось хорошо, посмотрите на меня, я гораздо счастливее вас: у меня все прекрасно, любящий муж, дом, машина, хозяйство, полная чаша. Меня не били на допросах, моих друзей не убивали, радиация не разъедала мою плоть, я не ждала ареста. Я не думаю о деньгах, не думаю о выживании, не думаю, где буду завтра спать и что буду есть. Я вообще не помню, когда я последний раз была голодна.

Но бесплотные призраки колышутся в толще сна, клубятся в сумрачных углах огромной квартиры. Они уже прожили свою жизнь, они уже не успели, не сбылись, не допили горькую воду земного бытия, не доели полынный хлеб посмертного изгнания. Они всегда голодны.

Они едят меня изнутри. Моя жизнь — пища для тех, кем я была когда-то. Они вгрызаются в мою плоть — и каждый месяц наружу выливается кровь, свидетельствуя: пир продолжается, призраки не насытились, они все еще несчастны.

Каждый месяц, согласно фазам луны, плюс-минус день я получаю одно и то же письмо.

Там написано: у тебя опять не будет ребенка.

Засыпая, мы держимся за руки. Коля мой, Коля-Николай. Я хочу спать, повернувшись к тебе лицом, но с каждым месяцем это все труднее. Можно, наверное, считать, что мы спим втроем, правда? Всего два месяца осталось — и родится наш зайчик. Интересно, мальчик будет или девочка? Старухи в деревне всегда угадывали — по походке, по форме живота, по другим приметам.

Вот уже, почитай, пять лет прошло, а я все не могу привыкнуть, что Березовки моей больше нет. Правда, внучатый племянник старого Георгича написал в прошлом месяце — дескать, на ее месте собираются построить совхоз. Не знаю даже… вроде хорошо. Снова коровы замычат, куры будут бегать, как будто войны и не было. Ну а так посмотришь — все же такая жуть случилась, как людям там жить?

Я Коле рассказала, а он говорит: а что мы в квартире погибшего солдата живем, тебе ничего? Так, мол, и должно быть. На место умерших бойцов приходят новые. Только бойцов у нас в Березовке не было. Лушка-дура спрятала двух партизан — и все. Нина смотрит на улицу — там двухэтажные деревянные дома, инвалид на скамейке разговаривает с двумя бабами. Из соседского окна доносится патефон.

Это — Москва, столица Союза Советских Социалистических Республик, первого в мире государства рабочих и крестьян. Марьина Роща.

Нина гладит круглый живот, уговаривает мальчика или девочку потерпеть немного, не пинаться, полежать смирно. Врач сказал, с ним уже можно разговаривать. Или с ней?

Нина ждет мужа. Целыми днями сидит дома, боится выходить. Даже днем на улице могут напасть, отобрать деньги, просто раздеть. Могут и ножом пырнуть, и пристрелить. Очень уж блатных много.

Коля говорит, все началось после войны. Раньше Москва была другая. А вот теперь приучили убивать — вот люди никак и не остановятся.

Нина не умеет убивать. Она умеет только прятаться, только не умирать.

Два месяца она скрывалась в лесах, питалась ягодами, иногда рыла картошку на сгоревших огородах Березовки. При звуке мотора падала на землю, замирала.

Раньше Нина любила ходить по лесу. Мама смеялась, называла «моя лесная девочка».

Мама сгорела вместе со всей деревней. Нина осталась жива — утром пошла за грибами, когда появились каратели — схоронилась в лесу, не выходила, пока все не кончилось.

Пока все не умерли.

Коля говорит, он бы в лесу не продержался и дня. Я, говорит, волков боюсь. Смеется, наверное, — ничего он не боится.

За него боится Нина.

Боится, что Колю зарежут, чтобы отобрать пистолет.

Боится, что Коля остановит кого-нибудь, проверить документы — а тот начнет стрелять.

Боится, что Коля пойдет брать «малину» — и его убьют в перестрелке.

Боится, что Коля зайдет в подъезд — а там засада.

Нина говорит: береги себя, ради Бога. Подожди хотя бы, пока ребенок не родится!

А Коля отвечает: я присягу давал. Если я их не остановлю — они же дальше убивать будут. Вот недавно в Марьиной Роще вырезали целую семью. Даже ребеночка маленького. 25 тысяч рублей унесли.

Огромные деньги. У Коли зарплата всего 550. Это сколько надо работать, за такие деньги?

— А сколько было ребеночку? — спрашивает Нина.

— В колыбельке еще, маленький совсем, — отвечает Коля. — Убили, чтобы не кричал.

Зачем он рассказывает? Нине хочется еще раз услышать, как после родов Коля возьмет отпуск и не будет ходить на работу каждый день. Нет, не хочет Коля говорить про отпуск, отвечает Нине: погоди, всех переловим — тогда заживем хорошо, счастливо!

Нина не верит. Помнит, как говорили: выгоним фрица — заживем хорошо, счастливо! Где ж нынче то счастье? Она теперь каждый день мужа как на фронт провожает!

Впрочем, сама виновата: знала, за кого замуж вышла. С первой минуты. Только Коля был такой красивый в новой форме, в синей, с красным кантом. Фуражка с голубым околышком. Сапоги. Как на танцах его увидела — сразу влюбилась. Коля потом сознался: из-за формы в милицию и пошел, давали бесплатно, а так носить нечего было.

Еще на фуражке была звезда, в центре — солдат с винтовкой наперевес. Нине тоже очень нравился.

Тогда Нина только приехала, боялась Москвы — просто жуть! По улицам пробиралась все бочком, бочком — а мимо, сплевывая под ноги, шли-форсили местные, ничего не боялись. Их на улице сразу было видно: кепка-восьмиклинка, хромовые сапоги, белый шарф-кашне.

Коля потом сказал: это блатные. То есть — бандиты.

— Почему же они так по улице ходят, никто их не арестовывает? — спросила Нина.

— Ну, нельзя человека за кепку-восьмиклинку арестовать, — засмеялся Коля, — Но не волнуйся, скоро ходить перестанут. Жаль только, «вышку» отменили. Ну ничего, при случае сами будем разбираться, — и подмигнул.

«Вышка» значит «высшая мера наказания». Расстрел. Ее отменили год назад. Коля говорит: лес некому валить в Сибири.

Нина думает: вот родится ребенок — и как будет жить? Хорошо еще, война кончилась. Но все равно: неужели всю жизнь в городе? Ни леса, ни реки настоящей. Конечно, можно съездить в ЦПКиО, там с пристани ныряют, плавают — но Нине неловко. Она ведь плавает как деревенская, в Москве небось у всех какой-нибудь стиль.

Нина сидит дома, ждет мужа. Сидит, ждет, волнуется, тревожится, боится. Читать толком не читает, патефона у них нет, даже радиоточки нет, дом-то старый. Не знаю, были ли тогда вообще телевизоры, но у Нины с Колей точно не было.

Я тоже сижу дома, тоже жду Никиту. Я тоже волнуюсь за него — хотя мне нечего волноваться. Бизнес у Никиты мирный, машину водит аккуратно. Но все равно волнуюсь.

Хотела бы сказать: не знаю, как я бы волновалась на месте Нины, — но не могу: я — это она, она — это я, значит, когда-то я вот так сидела, ждала мужа с работы, скучала, глядела в окно, гладила беременный живот, боялась выйти на улицу.

Как странно чувствовать чужие жизни внутри себя! В памяти вдруг всплывают обрывки чужих мыслей, ненужных знаний. Какие ягоды съедобны. Где лучше собирать грибы. Как залезть на дерево и устроиться так, чтобы ночью не свалиться.

А иногда привяжется какой-нибудь мотив, звенит в голове час за часом. Иногда даже слова можно разобрать.

Отец мой фон-барон ебет свою красотку, А я, как сукин сын, свою родную тетку Всегда, везде, С полночи до утра, С вечера до вечера И снова до утра. Отец мой фон-барон ебет одних богатых А я, как сукин сын, кривых, косых, горбатых Всегда, везде, С полночи до утра, С вечера до вечера И снова до утра.

Я знаю: это пели мальчишки, когда Нина проходила по двору. Нина слышала эту песню, а теперь она звучит в голове у меня. Всегда, везде, с полночи до утра — и я не знаю, насмешила эта песня Нину, напугала, раздосадовала? Меня от нее берет тоска. Всегда, везде — то есть в этой жизни и в предыдущих, круглые сутки, ночью и днем, я сижу в кресле, на стуле, на табурете — и жду, пока любимый вернется домой. И боюсь: с ним что-то случится.

Когда я — Нина, глажу свой большой беременный живот. Когда я — Маша, снова и снова крашу ногти на ногах, хотя никуда не собираюсь выходить. Меня это успокаивает.

Коля приходит домой, рассказывает, как взяли на днях банду Казенцова, прямо в поезде, с перестрелкой. Они в детский вагон забились, их проводник заметил, позвонил, куда надо. Выяснилось: машины угоняли. Просили шофера куда-нибудь за город отвезти, а там убивали. Теперь их самих убили, двоих по крайней мере.

Коля говорит, в Москве слишком много оружия. Трофейное, привезенное с войны, отнятое у милиционеров, украденное с завода «Серп и молот», куда старое сдают на переплавку.

Чтобы у милиционера пистолет нельзя было вытащить, объяснил. Коля, он надет на специальный красный шнур. Шнур поднимается по борту мундира, огибает шею, спускается по другому борту. А в рукоятке у пистолета — специальное ушко, за него шнур крепится. Коля объяснил и даже показал, но я все равно не понимаю: лучше бы пистолет можно было просто отнять. А так, если какой блатной пистолет захочет — он же убивать будет?

Я очень боюсь за Колю. С тех пор, как забеременела, боюсь еще больше.

А ведь сначала я была так рада, что у нас будет ребенок! Я представляла, как он у меня растет там, внутри, ходила к врачу раз в месяц — врач рассказывал, когда глазки появляются, когда ручки. Жалко только, родится он в Москве, не в деревне. Разве здесь — жизнь? Чего я сюда поехала? Наверно, знала — Колю встречу. А больше здесь и нет ничего хорошего, в Москве.